Любавины
Шрифт:
День был теплый, тусклый… Дороги раскисли после вчерашнего дождя. Колеса то и дело пробуксовывали. Пока доехал до хранилища, порядком умаялся.
…Бензохранилище – это целый городок, строгий, стройный, однообразный, красивый в своем однообразии. На площади гектара в два аккуратными рядами стояли огромные серебристо-белые цистерны – цилиндрические, круглые, овальные, врытые в землю и просто так, не врытые…
Пашка пристроился в длинный ряд автомашин и стал потихоньку двигаться.
Часа
Пашка подъехал к конторе, поставил машину рядом с другими, тоже уже груженными, и зашел в контору – оформить документы.
И тут – никто потом не мог сказать, как это произошло, отчего, – низенькую контору озарил вдруг яркий свет.
В конторе было человек восемь шоферов, две девушки за столом и толстый мужчина в очках (тоже за столом), он-то и оформлял бумаги. Девушки – одна писала, другая крутила арифмометр.
Свет вспыхнул сразу… Все на мгновенье ошалели. Стало тихо. Потом тишину эту, как бичом, хлестанул чей-то вскрик:
– Пожар!
Шарахнулись из конторы…
…Горели бочки на одной из машин.
Пашка тоже побежал вместе со всеми. Только один толстый мужчина (который оформлял бумаги), отбежав немного, остановился.
– Давай брезент! Э-э!… – заорал он. – Куда вы?! Успеем! Успеем же!…
– Беги!… Сейчас рванет! Беги, дура толстая!… – крикнул кто-то из шоферов.
Несколько человек остановились. Пашка тоже остановился.
– Сейчас… – сказал сзади голос. – Ох, и будет!…
– Добра-то сколько! – сказал другой голос.
Кто– то негромко заматерился.
– Давай брезент! – непонятно кому кричал мужчина в очках и сам не двигался с места.
– Уходи!… Вот ишак.
Пашку точно кто толкнул сзади… Он побежал к горящей машине. Ни о чем не думал. В голове точно молотком колотили мягко и больно: скорей! Скорей! Видел, как впереди, над машиной, свиваются яркие космы огня.
Не помнил Пашка, как добежал он до машины, как включил зажигание, воткнул первую передачу и даванул газ… Машина рванула и, набирая скорость, понеслась прочь от цистерн и от других машин.
…Река была в полукилометре от хранилища; Пашка правил туда, к реке. Машина летела прямо по целине, прыгала… Горящие бочки грохотали в кузове. Пашка закусил до крови нижнюю губу, почти лег на штурвал… В голове больно колотилось: скорей! Только скорей!
Крутой обрыв реки приближался угнетающе медленно. На небольшом косогорчике колеса забуксовали… Машина юзом поползла назад. Пашка вспотел. Молниеносно перебросил скорость, дал левее руля, выехал. И опять выжал из мотора всю его мощь.
До берега оставалось метров двадцать. Пашка открыл дверцу, не снимая правой ноги с газа, стал левой на подножку…
Теперь обрыв надвигался быстро. Пашка чего-то медлил, не прыгал… Прыгнул, когда до берега оставалось метров десять. Упал. Слышал, как особенно сильно грохотнули бочки, взвыл мотор… Потом внизу, под обрывом, с силой рвануло, и оттуда стремительно вырос красивый столб огня. И стало тихо.
Пашка встал и тут же сел – в сердце воткнулась такая каленая боль, что в глазах потемнело.
– …Ногу сломал, – сказал Пашка самому себе.
К нему подбежали, засуетились… Подбежал толстый мужчина в очках, заорал:
– Какого черта не прыгал, когда отъехал уже?! Направил бы ее и прыгал! Обязательно надо до инфаркта людей довести?!
– Ногу сломал, – сказал Пашка.
– В герои лезут!… Подлецы! – кричал толстый.
Один из шоферов взял его за грудки.
– Ты что, спятил, что ли?
Толстый оттолкнул шофера… Снял очки, высморкался. Сказал с нервной дрожью в голосе:
– Все сердце перевернулось. Опять лежать теперь.
Пашку подняли и понесли.
…В палате кроме Пашки было еще четверо мужчин. Один ходил с «самолетом», остальные лежали, задрав кверху загипсованные ноги.
Один здоровенный парень, белобрысый, с глуповатым лицом, просил того, который ходил:
– Слышь, Микола!… Неужели ж у тебя сердца нету?
– Нельзя, – спокойно отвечал Микола. – Не положено.
– Эх…
– Вот те и «эх». Я отвяжу, а кто потом отвечать будет?
– Ты… Я же и отвечу. Терпи. Мне, ты думаешь, не надоела тоже вот эта игрушка? Тоже надоела.
– Ты же ходишь, оглоед!… Сравнил.
– И ты будешь.
– А чего ты просишь-то? – спросил Пашка детину (Пашку только что внесли в палату).
– Просит, чтоб я ему гири отвязал, – пояснил Микола. – Дурней себя хочет найти. Так ты полежишь и встанешь, а если отвяжу, ты совсем не встанешь. Как дите малое, честное слово.
– Не могу больше. Я психически заболею. Двадцать второй день сегодня… Сейчас орать буду.
– Ори, – спокойно сказал Микола.
– Ты что, дурак, что ли? – спросил Пашка детину.
– Няня! – заорал детина.
– Как тебе не стыдно, Иван! – укоризненно сказал один из лежащих. – Ты же не один здесь, верно?
– Я хочу книгу жалоб и предложений.
– Зачем она тебе?
– А чего они… Не могли уж умнее чего-нибудь придумать? Так, наверно, еще при царе Горохе лечили.
– Тебя не спросили, ученый нашелся.
– Няня!
В палату вместо няни вошел толстый мужчина в очках (с бензохранилища). Увидел Пашку, заулыбался.