Любавины
Шрифт:
– Ну? Вот дуреха-то!… Ну, уехал. На курсах был. Я теперь милиционером здесь на законном основании. Чего же плакать-то? – то ли жалость, то ли жалость и любовь вместе вконец овладели Кузьмой. Он сам готов был заплакать. На какой-то миг он поверил, что осиротил дочь, вернее – представил себе, что было бы, если бы так случилось. Крошечное родное существо, брошенное им на произвол судьбы… Ему стало не по себе. – Милые вы мои…
– Не мог уж два слова домой написать! Уехал – как сгинул…
– Ладно, ладно! – Кузьма гладил жену по голове и совсем не думал о ней. Думал о дочери, которая осталась бы без отца. Представил, как бы она плакала. – Ну как вы здесь?
– «Как»?… Ни стыда, ни совести у человека…
– Да хватит, слушай, – обозлился Кузьма. – Ну чего ты взъелась – не остановишься никак! Ну, уехал! И приехал. Собери поесть чего-нибудь.
Кузьма присел на скамейку, закурил.
«Не люблю я ее, вот в чем дело, – неожиданно подумал он. – Не привязанный, а будешь теперь визжать».
– Как новый председатель?
– Откуда я знаю – как?
– Хлеб искал?
– У Беспаловых нашли. У Холманских тоже…
– Много?
– Говорили – нашли, а сколько – не знаю. У тебя один хлеб только на уме! – Клавде не хотелось так просто сдаваться.
Кузьма промолчал на этот ее упрек.
– А где нашли? У Беспаловых-то?
– В простенке между амбаром и конюшней, отец сказывал. Насовсем хоть приехал-то?
– Ну.
Наскоро перекусив, Кузьма засобирался в сельсовет.
– Побудь хоть немного дома-то.
– Побуду еще. Я же приехал.
– Сейчас-то побудь. Ведь от людей стыдно: не успел забежать…
– Я приду скоро! – повысил голос Кузьма.
– Сгорел бы он синим огнем, сельсовет твой проклятый!
Кузьма выскочил из избы.
«Эх, елки зеленые!…», – горько подумал он. Настроение вконец было испорчено.
В сельсовете сидел Елизар Колокольников, раздобревший, улыбчивый. Сидел, развалившись за столом, как хозяин.
Поздоровались.
Кузьма подошел ближе и почувствовал, что от Елизара несет перегаром.
– С приездом! – Елизар широко улыбнулся.
– Ты пьяный, что ли? – спросил Кузьма.
– По какому делу к нам?
– Новый председатель тоже пьет?
Елизар враз посерьезнел.
– Мы на вопросы… разных людей не отвечаем.
– Где председатель? – строго спросил Кузьма.
– Поехал в район, – поспешил с ответом Елизар, но потом вдруг озверел: – Ты не ори на меня! – он стал подниматься. – Ты кто?! Документы! А то я те счас…
Кузьма толкнул его в грудь. Елизар грузно плюхнулся на лавку и навел на Кузьму свирепые мутные глаза.
– Ты что… длинноногий?… Тебя поперли раз – мало? Еще надо?! – Елизар стукнул кулаком по столу. –
– Сиди.
Елизар не присмирел, как ожидал Кузьма, а снова медленно стал подниматься.
– Сядь!
Елизар, не сводя с него пьяных глаз, зашарил правой рукой по кромке стола, отыскивая скобочку выдвижного ящика.
Кузьма дал ему выдвинуть ящик. И только когда тот начал лапать по ящику, отыскивая что-то среди бумаг, Кузьма, резко перегнувшись через стол, взял из ящика наган и пошел из сельсовета, не оглянувшись на Елизара.
«Ну, дела!… Тьфу, черт!», – Кузьму коробило от неприятных чувств. На душе было погано.
Весь день сегодня какой-то – через пень колоду. То с Егором стычка, то Клавдины слезы при встрече, то этот дурак с наганом… Надо было что-то придумать, куда-то девать себя, унять как-то взлохмаченные чувства. И пришла желанная и властная мысль – Марья. Захотелось увидеть ее, услышать голос… И уж ноги сами собой свернули в переулок и зашагали под горку, к береговой улице, где жил Любавин Егор… И вспомнился опять сам Егор, утренняя встреча с ним.
Кузьма остановился.
«Егор – враг, враг сильный и жестокий». Кузьма ехал в Баклань с неуклонной и ясной целью: уничтожить врага. Марья все усложняла. Он понимал, что, преследуя Егора, будет больно бить Марью. Будет бить Марью, будет тяжело и больно бить себя. Так, очевидно, и произойдет. И тем сильнее захотелось увидеть ее теперь.
…Марья, ничего не понимая, долго смотрела на него.
– Здорово! – повторил Кузьма, невольно улыбаясь.
– Опять с Егором что? – спросила она, так и не поздоровавшись, – перепугалась, увидев Кузьму в милицейской форме.
– Что с Егором? – Кузьму несколько насторожил этот вопрос. – Ничего с твоим Егором не случилось, корчует пни.
– Ну?…
– Что?
– Зачем пришел-то?
– Так. В гости.
– Господи! – Марья села на лавку – Ты сдурел, что ли?
– Почему?
– Он еще спрашивает! А зайдет кто?… Егор приедет?
– Ну и что?
– Нет, Кузьма, уходи, – Марья решительно поднялась. – Уходи, Кузьма.
– Да погоди ты! Что ты, как эта… Что я тебе сделаю-то? Посижу и уйду.
Марья неохотно покорилась. Задернула занавески на окнах и стояла посреди избы, одолеваемая противоречивыми чувствами.
Кузьма снял фуражку, шинель, сел к столу, огляделся.
– Как сын? – привстал, заглянул в зыбку.
– Растет, что ему… Ты где был-то?
– На курсах. Милицейское дело проходил, – Кузьма как будто впервые посмотрел на Марью. Она пополнела за это время. Налилась здоровой, разящей силой. Только глаза все те же – ласковые, умные и добрые.