Люби меня

Тодорова Елена

Шатохин, закашлявшись, роняет сигарету. Но мне сейчас плевать на то, как это выглядит со стороны. Миновав его, я дергаю дверь и решительно заскакиваю внутрь.

Теряюсь спустя три шага. Когда различаю под падающей из лейки водой Георгиева и осознаю, что он абсолютно, черт возьми, голый. Сдавленно пискнув, резко бросаюсь обратно. Но выбежать не получается. Он нагоняет, ловит за руку и, толкнув к шершавой стене, блокирует меня своим абсолютно, черт возьми, голым телом.

Еще секунды две я анализирую то, что

успела увидеть, а уже в следующую – умираю от инфаркта. И лучше бы на этом моя история закончилась. Но нет же… Халат съезжает, неумолимо распахивается, и еще через секунду мокрый и горячий член Георгиева работает на мое тело, как дефибриллятор. Стоило бы заметить, что меня не с той стороны откачивают, но живот пронизывает такими мощными разрядами, что это срабатывает гораздо лучше, чем в принципе могло бы. Ток стремительно распространяется по всему организму. Мое сердце не просто запускается. Оно буквально взрывается.

– Ох, блядь… – этот хриплый выдох я не столько слышу, сколько ощущаю и считываю какими-то рецепторами. – Соня… Ох-р-р, твою мать… Блядь…

«Он там… На свободе… Длинный и толстый… Огромный… Агрессивный… Сжигает меня дотла…» – это все, о чем я способна думать.

Господи Боже мой… Он ведь в самом деле касается моей голой кожи… В самом деле! Это не книга, не фантазии и не сон… Это очередная новая реальность!

И я совершенно к ней не готова.

Меня так трясет, что я не в курсе, каким образом мне удается оттолкнуть Георгиева. Наверное, он сам отстраняется. Я суматошно стягиваю разъехавшийся на бедрах халат. Чудо, что пояс удержал верх, и грудь не обнажилась. По крайней мере, до сосков дело вроде как не дошло… Вроде как.

Я совсем ничего не соображаю.

Молюсь, как идиотка, сама на себя, за то, что додумалась после душа надеть трусы. Машинально опускаю взгляд, чтобы не смотреть Саше в глаза. Но из-за этого ситуация лишь хуже становится – я застреваю на его эрегированном члене.

– Матерь божья! – выдыхаю с такими интонациями, будто на Землю обрушился апокалипсис.

Сама не понимаю, что со мной, черт возьми, происходит. Я не робкого десятка. Много читала о пенисах. С точки зрения секса я знаю о них все! Даже гуглила картинки, когда возникал интерес. Но конкретно Сашина нагота меня смущает настолько, что инфаркт все же предпочтительнее этого конфуза.

– Прости… Я не думала, что ты тут голый… – нервно стискивая полы халата, закатываю глаза под потолок.

– Это душ. Я должен быть в смокинге?

– Это уличный душ! – злюсь за то, что он не понимает элементарного.

– И? Душ – в этом словосочетании ключевое.

– Саша…

Возможно, я реагирую так остро, потому что пришла сюда уже на эмоциях.

Эмоции… Эмоции!!!

Издав какой-то яростный звук, впиваюсь в его влажное лицо взглядом.

– Саша! Зачем ты…

Какого хрена он всегда такой красивый?! Дело ведь не только в члене! Боже… Вообще не в нем! Просто проклятого Георгиева будто кто вручную отлил и после оживил. Он настолько шикарный, насколько

только может быть шикарным мужчина. И нагота, конечно же, это подчеркивает.

Я хочу смахнуть все капли с его волос. Медленно стереть их с его красивого лица, с его широких плеч, с его мускулистой груди, с его выразительного пресса… И дальше… В паху у него нет волос. Совсем. Мне тоже надо удалить, наверное… Как хорошо, что я сейчас в трусах! Боже… У него ведь до сих пор стоит! Зачем на нем столько вен? Он не взорвется? Как с ним вообще справляться?! Зачем ему такой большой?!

Господи…

– Зачем ты сказал, что не целовал Надю?

Вот почему я здесь!

«Смотреть в глаза!» – приказываю себе.

Но выдерживать Сашин взгляд – дело тоже нелегкое. У меня слабеют ноги и потеют ладони. Спину накрывает озноб.

– Наверное, потому что реально не целовал, нет? – чеканит с ледяным спокойствием.

Это так разительно отличается от того, каким он был со мной утром. И это очень больно.

– Надя мне написала, что целовал!

Смотрит, как на ненормальную. С каким-то даже омерзением, что ли… Я начинаю задыхаться.

– Никого я не целовал, – каждое слово с внушительными паузами выдает.

– Она написала…

– Соня, ты, блядь, вообще слышишь меня? Никого я не целовал. Никого.

Похоже, выходит из себя. Но мне до этого дела нет.

Я проживаю сугубо свои эмоции.

– Если бы я знала о вас…

– Тебе, мать твою, не кажется, что ты мне слишком много претензий предъявляешь? Вообще ни за хуй! – секанув ладонью по воздуху, отворачивается.

– Если бы я знала… Я бы тебе никогда не позволила себя поцеловать!

Едва я выплескиваю свой лейтмотив, Георгиев резко вскидывает на меня взгляд. Эмоции проносятся в его красивых темных глазах, словно буря, которая неизбежно подхватывает и меня.

– Саша…

Он не дает мне договорить. Приперев обратно к стенке, набрасывается на мой рот. В этот раз в его действиях нет ни грамма нежности. Это яростный, требовательный и полный голодной страсти поцелуй. Саша обрушивает всю свою похоть, а я все равно тащусь! По правде, мой восторг еще более сильный, чем утром. Сейчас мы не просто химическая лаборатория. Мы целая атомная станция. С первой встречей наших языков происходит техногенная катастрофа.

Я понимаю, что мы должны остановиться немедленно. Ликвидировать последствия, пока это возможно. Но вся суть в том, что никто из нас не желает останавливаться.

Я позволяю терзать свой рот губами и зубами. Я позволяю трахать его языком. Я позволяю засасывать себя, пока в чувствительной плоти не возникает боль, пока по телу не разливается животное желание, пока не намокает белье.

Только эти «пока» – как точки многоточия. Их бессчетное количество. Уверена, что до полномасштабного взрыва они бы не закончились. Если бы не… Если бы не грохот в дверь и отрезвляющий голос Шатохина.

– Не хочу вас прерывать, но, блядь, тут как бы гости собираются… К зрителям готовы?