Любите ли вы Брамса? (сборник)
Шрифт:
Он откинулся на спинку дивана. Они беседовали в маленькой гостинице на левом берегу Сены, в которой Жозе когда-то довольно долго жила. Вдруг она взяла его за плечи и встряхнула.
– Ты что же, жаловаться мне вздумал? Скажите пожалуйста, две недели!.. Я с ним полтора года промыкалась.
– Да, но ты кое-что за это имела, а я – нет!
Она с минуту колебалась, потом залилась смехом. Этот смех заразил Бернара, и некоторое время они корчились на диване, охая, давясь и проливая слезы.
– Ты неподражаема, – задыхался Бернар. – Неподражаема! Тебе только не хватало обвинить
– Замолчи, – сумела произнести Жозе. – Хватит гоготать! Мне надо все как следует обдумать. Я хотела заняться этим в деревне… Ха-ха!.. Если бы видел меня там! Я ни о чем не думала, дрожала от холода… Там был милый пес, который брызгал на меня слюной… Ха-ха!
Упоминание о собаке вновь заставило их хохотать до упаду, они выбились из сил, покраснели как раки и наконец утихли. Бернар по-братски поделился с Жозе своим носовым платком.
– Что же мне делать? – сказала Жозе.
Алан теперь был в том же городе, что и она, быть может, совсем рядом, и эта мысль заставляла тяжело биться ее сердце, которое ощущалось как нечто громоздкое, ценное, но неподвластное.
– Если ты хочешь развестись, подай в суд, вот и все дела. Не убьет же он тебя!
– Я не за себя боюсь, за него. Не могу.
– Теперь я лучше тебя понимаю, – сказал Бернар. – Странный он человек. Когда я оставляю его одного, то при одной лишь мысли о том, что он где-то рядом одиноко бродит по Парижу, меня бросает в дрожь. Он пробудил во мне материнский инстинкт, о котором я и не подозревал.
– Как, и ты?.. А я-то думала…
– Но, по-моему, для брака этого слишком мало, – строго сказал Бернар. – Впрочем, решай сама. А пока я приглашаю тебя на коктейль к Северину. Алана там не будет. А мне пора уходить. Если хочешь повидать его, то он в «Рице». Там его пожирает глазами дюжина престарелых англичанок.
Жозе в задумчивости прислонилась к двери, потом решительно принялась за чемоданы. Это занятие должно отвлечь ее часа на два, так что до самого коктейля можно будет ни о чем серьезном не думать. А у Северина она обязательно отыщет собеседника с устоявшимися убеждениями или приверженного строгим принципам, который ее утешит. «Я вправду трусиха, – думала она. – Я ведь сама должна решать, как жить дальше». Жизнь ее походила на веселую бестолковую потасовку. Она вспомнила о том, как только что хохотал Бернар, и улыбнулась себе в зеркало. Потом в памяти ее всплыла сказанная им скороговоркой фраза: «Меня, влюбленного в тебя по уши…» Она повесила в шкаф свое платье, старательно расправив все складки. Это было очень милое платье, которое ей шло. Да, ее любили. Да, она ничего не ждала от этой любви. Она лишь кормилась из ладоней любящих ее людей. Себя она не очень-то жаловала.
Коктейли Северину удавались на славу. В этот день было приглашено немало богатых особ, несколько неподражаемых чудаков, два зарубежных актера, ряд знаменитых литераторов и художников, старые друзья дома. Среди них были и гомосексуалисты, но их число не выходило за разумные рамки. Жозе с удовольствием окунулась в
Северину было пятьдесят, он слишком начитался Хаксли и выдавал себя за светского льва. Его квартира была увешана фотографиями ослепительно красивых женщин, которых никто не знал и о которых он хранил удивительное молчание. Желая казаться бодрячком, он всегда слишком громко смеялся, но под утро, что называется, увядал; однако его искренняя доброта, обходительность и неиссякаемый запас виски обеспечивали ему добрых друзей. К их числу принадлежала и Жозе. Шестикратно чмокнув ее в щеки и предложив руку и сердце, как это требовал здешний ритуал, он отвел ее в сторону, усадил под светильником и строго посмотрел в глаза.
– Ну-ка, ну-ка, покажись.
Жозе покорно откинула голову назад. Это была одна из самых утомительных причуд Северина: он любил читать по лицам.
– У тебя было много переживаний.
– Нет, нет, Северин, все в порядке.
– Ты все такая же скрытная. Исчезаешь на два года, потом появляешься, мило улыбаясь, как ни в чем не бывало, и молчишь. Где твой муж?
– В «Рице», – сказала Жозе и засмеялась.
– Он любитель подобных гостиниц? – спросил, нахмурив брови, Северин.
– С десяток твоих гостей – я думаю, не меньше – остановились в той же гостинице.
– Это совсем другое дело. Ведь они не женаты на моей лучшей подруге.
Жозе опустила, потом подняла голову, яркий свет резал ей глаза.
– Твоя лучшая подруга хочет пить, Северин.
– Я сейчас, мигом. Никуда не уходи. Держись подальше от этой недостойной толпы, ты провела два года в Америке и одичала. А они не умеют говорить с дикарями.
Он громко рассмеялся и исчез. Жозе с умилением посмотрела на недостойную толпу. Гости страстно о чем-то спорили, хохотали, темы менялись с той же быстротой, с какой сходились и расходились собеседники, все говорили по-французски. Она действительно почувствовала себя дикаркой. Провести целых два года с Аланом на затерянном в океане острове, слушать чинные размышления Киннелей, два года видеть лишь одно лицо – все это не могло пройти даром. Париж представлялся отрадной гаванью.
– Видишь вон ту женщину, – сказал Северин, вновь усаживаясь рядом, – узнаешь ее?
– Погоди, погоди… Нет, не узнаю.
– Элизабет. Помнишь? Она работала в редакции. Я был от нее без ума.
– Боже мой! Сколько ей сейчас?
– Всего лишь тридцать. А выглядит на все пятьдесят, не правда ли? Это самое головокружительное падение, которое я наблюдал за время твоего отсутствия. Ведь прошло всего два года. Она втюрилась в полоумного художника, всем пожертвовала ради него, теперь нигде не работает, пьет. А этот тип избегает с ней встречаться.