ЛЮБОВЬ ГЛУПЦА
Шрифт:
— Нет, не стоит, туда нам идти нельзя!
— Почему?
— На том углу находится гостиница «Акэбоно».
— А-а… Это не годится! Ну, тогда давайте выйдем на берег моря и пойдем в сторону Кавасаки.
— Да, так будет лучше, там мы в безопасности.
Мы пошли по направлению к вокзалу, но я подумал, что здесь тоже небезопасно. Если Наоми до сих пор бывает в «Акэбоно», то как раз в это время может выйти оттуда вместе с Кумагаем, а между Токио и Йокохамой мы можем встретить ее с тем европейцем. Стало быть, к станции тоже идти нельзя. Мы свернули
— Сегодня я доставил вам много беспокойства, — рассеянно сказал я.
— Ну что вы, пустяки… Я предчувствовал, что рано или поздно случится нечто подобное, — ответил Хамада.
— Должно быть, я был очень смешон в ваших глазах?
— Но я тоже был смешон в свое время, так что не могу смеяться над вами. Но вот когда я охладел к ней, да, тогда мне стало вас очень жаль.
— Вы еще молодцы, а каково мне в тридцать с лишним лет попасть в такое глупое положение? Если бы не вы, я, наверное, еще долго оставался бы в дураках…
Мы вышли в поле. Осеннее небо, как бы на утешение мне, было высоким и ясным. Дул сильный ветер, пощипывая распухшие от слез веки. Вдали, по рельсам, с грохотом мчалась средь полей электричка, на которой нам нельзя было ехать.
Некоторое время мы молчали.
— Хамада-кун, вы обедали? — спросил я.
— Нет еще, а вы?
— С позавчерашнего дня я только пил вино, но почти ничего не ел. Сейчас я очень проголодался.
— Представляю себе!.. Это вы зря… Нельзя истощать себя!
— Пустяки! Благодаря вам у меня открылись глаза, я буду вести себя разумно. С завтрашнего дня становлюсь другим человеком. Пойду на службу.
— Это отвлечет вас от печальных мыслей. Я вот тоже — когда разочаровался в любви, увлекся музыкой.
— Кто может заняться музыкой — в таких случаях это лучше всего. Но у меня нет никаких талантов, так что остается только усердно работать. Однако, как-никак мы голодны. Не пойти ли нам куда-нибудь поесть?
Разговаривая таким образом, мы доплелись до Року-го и вскоре вошли в закусочную в городке Кавасаки, и, сидя у поставленной на огонь сковороды, так же, как некогда в «Мацуаса», заказали сакэ.
— Выпейте рюмку! — предложил я Хамаде.
— Нет, на пустой желудок вино ударит в голову.
— Ничего, пейте! Считайте, что поздравляете меня с избавлением от напасти… Выпейте! С завтрашнего дня я тоже бросаю пить, а сегодня можно выпить как следует!
— Ах, вот как? Хорошо, пью за ваше здоровье!
К тому времени как лицо Хамады раскраснелось, как огонь, от выпитого вина, я тоже изрядно опьянел и уже не соображал толком, грустно мне или весело.
— Хамада-кун, я хочу кое о чем спросить вас… — сказал я, выбрав подходящий момент и придвигаясь к нему поближе, — вы сказали, что Наоми дали ужасное прозвище. Что это за прозвище?
— Нет, этого я вам не скажу. Оно слишком ужасно.
— Пусть даже ужасно… Она мне теперь совсем чужая, так что можете не стесняться! Ну же, скажите, как ее называют… Мне, наоборот, будет даже легче
— Может быть, но я никак не в силах это произнести. Быть может, вы сами догадаетесь, что это за прозвище. Правда, почему ее так прозвали — это я могу рассказать.
— Хорошо, расскажите…
— Но, Кавай-сан… Вот, право, незадача». — Хамада почесал затылок. — Это тоже, честное слово, ужасно. Когда вы услышите, у вас испортится настроение…
— Ничего, ничего, я спокоен. Говорите! Я хочу узнать все тайны этой женщины только из чистого любопытства…
— Ну, ладно, немножко приоткрою вам эти тайны… Как по-вашему, сколько мужчин обладало Наоми-сан этим летом в Камакуре?
— Как? Были еще, кроме вас и Кумагая?
— Кавай-сан, не удивляйтесь! И Сэки, и Накамура тоже входили в это число.
Я был пьян, но почувствовал, что мое тело как будто пронизал электрический ток. Сам не отдавая себе отчета в том, что делаю, я опорожнил подряд несколько стоявших предо мной чарочек сакэ и только после этого вновь обратился к Хамаде.
— Значит, вся компания? Без исключения?
— Да… Знаете, где они встречались?
— На даче этого Окубо?
— В снятом вами флигеле, у садовника.
— О-о, — я замолчал. У меня перехватило дыхание. — Вот оно что. — действительно… я поражен, — наконец с усилием простонал я.
— Хуже всего было тогда, пожалуй, положение жены садовника. Она не могла выгнать Кумагая, потому что он барин. Ее собственный дом превратился в притон. Беспрерывно приходили и уходили разные мужчины. Соседи стали коситься. К тому же она боялась, что, если вы узнаете обо всем, может случиться что-нибудь ужасное, и очень тревожилась.
— А, понятно… Вот почему хозяйка так растерялась, когда я как-то расспрашивал ее о Наоми! Дом в Омори превратился в место тайных свиданий, а флигель садовника — в дом терпимости. А я ничего не знал… Да, ничего не скажешь, ужасно.
— Кавай-сан, не напоминайте мне об Омори. Я должен просить у вас прощения!
Я засмеялся.
— Да что там, не все ли равно, вы или другой, — все это дело прошлое и уже не имеет значения! Но как ловко обманывала меня Наоми! Блестящая, безукоризненная работа! Остается только рот разинуть от удивления.
— Да, такое чувство, будто тебя положили на обе лопатки искусным приемом в борьбе…
— Вот именно, вот именно… Значит, Наоми забавлялась со всеми этими молодцами, и они ничего не знали друг о друге?
— Нет, знали. Случалось даже, что иногда двое натыкались друг на друга.
— И не было скандала?
— Они заключили молчаливое соглашение и считали Наоми-сан общим достоянием. Они дали ей это ужасное прозвище и за глаза ее так называли. Вы были счастливы, не зная об этом, но я ужасно страдал, постоянно думая, как спасти Наоми. Я высказывал ей свое мнение, убеждал, но она сердилась и считала меня дураком. — Под влиянием этих воспоминаний Хамада говорил все более взволнованно. — Кавай-сан, тогда в ресторане я вам не все рассказал…