Любовь и испанцы

Эптон Нина

Многих иностранцев поражала эта откровенная демонстрация красоты и непосредственности. Фишер находил, что испанские женщины «обладают характером энергичным и возвышенным, который способен увлечь вас, несмотря на все ваши разумные суждения и философию. Лицо испанской женщины несет на себе отпечаток чувственности. В ее изящных формах, величавой походке, звучном голосе, черных и блестящих глазах, живой жестикуляции — одним словом, во всем ее облике проявляется жар ее души». Он считал, что пушок на верхней губе испанок, заставляющий их прибегать к услугам velleras, то есть женщин, занимающихся выщипыванием волос, является признаком пылкости их характера.

«Священная нежность, связанная с религией, безусловно, открывает ее душу порывам любви. Любовь к святым, естественно,

возбуждает в ней половое влечение, и поэтому сладострастное служение Богу, начиная с шестнадцатилетнего возраста, становится для нее самым важным в жизни занятием. Лишь с этой точки зрения можно объяснить противоречия в ее поведении. Разрываясь между религиозным долгом и чувственными наслаждениями, испанская женщина, видимо, ощущает постоянный конфликт между собственными совестью и характером. Отнюдь не редко можно увидеть, как красивая женщина вырывается из объятий любовника, чтобы преклонить колени перед Мадонной и, утешившись этим выражением религиозности, снова поспешить предаться наслаждению».

«Ни одна испанская женщина, какой бы распущенной она ни была,— писал Казанова,— не забудет прикрыть висящий в комнате образ Христа или Пресвятой Девы, прежде чем уступить желанию любовника». А куда же смотрела Святая Инквизиция? Она, как обычно, была сурова и неэффективна. «Чем более всего интересуется Святая Инквизиция?» — вопрошает Казанова. «Да всем,— сам же и отвечает он.— Она желает знать, не едите ли вы мясо в постные дни, не живут ли люди разного пола в одной комнате, спит ли женщина одна или с мужчиной, а если спит, то состоит ли с ним в законном браке; Инквизиция бросает женщин в тюрьму, если они не могут предъявить необходимые тому свидетельства. Если вы ужинаете наедине с дамой в отдельном кабинете мадридской таверны, официант будет бдительно следить за вами, чтобы удостовериться, что вы только едите и пьете — и ничего более. Несмотря на такое обилие предосторожностей, в столице процветает libertinage [62] ».

62

в данном случае: распущенность, разврат {фр.)

Типичным проявлением отвращения испанца к женщинам, уступающим плотскому желанию — даже если в данном случае его вызывают глубокие чувства,— являются образы женщин в Disparates ^{115} Гойи. На одной гравюре гиппогриф [63] с ухмылкой взмывает в воздух; он уносит с собой мужчину, одетого в черное платье и держащего женщину в белом. Гиппогриф — это символ творческой деятельности. Женщина в белом отбивается; она не желает взлетать на крыльях духа. На другой гравюре белый жеребец ухватил зубами белое платье женщины и тянет ее за собой. На лице женщины — улыбка сладострастного экстаза.

63

крылатый конь (греч. миф.)

«Мадрид,— писал другой немецкий путешественник,— крайне беден на развлечения, и их заменяют религиозность и родственная ей любовная страсть».

Смесь этих двух чувств можно обнаружить в испанском характере и по сей день. Один испанец рассказывал мне, что его товарищ во время гражданской войны 1936 года имел любовную связь с наваррской девушкой. Та заставляла возлюбленного опускаться в деревенской церкви на колени и вместе с ней молиться Мадонне, после чего они занимались любовью за алтарем!

Остроумие и находчивость испанских женщин, даже более, чем красота, делали их особенно привлекательными для мужчин. Как отмечал в своих Путешествиях Уааль ап Рис: «Не менее замечательны их женщины своею живостью и вежливостью, своей красотой и своим умом, которые делают их такими очаровательными и привлекательными, что страсть испанца доходит почти до поклонения. Нет такого риска, на который он не пойдет ради того, чтобы увидеть свою госпожу, и нет таких преград, которые

она не преодолеет, лишь бы встретиться с ним. А после того как оба они поклянутся в верности друг другу, нет таких лишений, на которые они не пойдут, чтобы соблюсти свою клятву. Их представления о чести таковы, что даже галантность бывает у них в какой-то степени героической».

В Андалусии Джардин обнаружил, что «местные грации, хотя и не отличаются особой красотой, пожалуй, слишком могущественны даже для самого дьявола; ибо, несмотря на постоянно внушаемый ужас перед ним и все увещевания своих набожных и невежественных отцов, они, вероятно, являются самыми веселыми, самыми живыми и приятными женщинами в Европе...» И он восхищается «романтической силой их страстей, их крепкой и нерушимой верностью, особенно возрастающими при возникновении препятствий».

Фрэнсис Уиллоби, путешествовавший по Андалусии в 1737 году, был более суров. Он писал, что «по своей любви к совокуплению и нечистоте они являются наихудшим изо всех народов, во всяком случае в Европе; почти во всех кабачках в Андалусии, Кастилии, Гранаде, Мурсии и так далее имеются шлюхи, которые подают мясо и ведут все дела. Их можно нанять за очень низкую плату. Неловко даже и говорить об их бесстыдстве, похотливости, нескромном поведении и грязных делишках. (Но в Каталонии, Гипускоа и некоторых других местах они не так уж плохи.)»

Майор Далримпль был настроен менее пуритански. Завидев, как на андалусском постоялом дворе служанка спала с хозяином, он записал в дневнике: «Резвитесь, о любвеобильные кастильцы! И не позволяйте неразумной осторожности мрачного англичанина лишать вас тех радостей, которыми он не может насладиться сам».

Конечно, и в других провинциях тоже существовали проститутки. Майор Далримпль видел, как в Ферроле в Галисии с позором изгоняют из города за противозаконные деяния пятнадцать шлюх: «Сбрив им волосы с голов и брови, их посадили на ступеньки лестниц, которые мужчины несли, положив горизонтально на плечи».

В Мадриде после наступления темноты, по словам Августу-са Фишера, «третьеразрядные куртизанки бросались на шею мужчинам и покрывали их поцелуями, спрашивая, не хотят ли они «заглянуть в мою маленькую постельку», и сопровождая это жестами, от которых можно покраснеть даже в темноте. И все же эти женщины зачастую не лишены ума и таланта, они нередко читают наизусть стихи, которых знают великое множество». Любовь к поэзии — а может быть, к стихам и гиперболам? — внутренне присуща всем испанцам и всегда была их характерной чертой. В Испании десятого века, захваченной арабами, один автор-мавр как-то заметил, что стихи сочиняют даже поденщики на полях, а в одном из недавно вышедших романов (La Colmena, написанном Хосе Марией Села ^{116} в 1942 году) мадридская проститутка просит своего любовника почитать ей написанные им стихи.

Фишер считал, что пылкий темперамент андалусцев во многом объясняется климатом их провинции. «В Андалусии все несет на себе отпечаток обжигающего климата, любое желание сильно и порывисто, все доводится до крайности, все неумеренно и ничем не ограничено, и прежде всего это касается отношений между полами. Но когда дует soland [64] , этот порыв становится неодолимым (нигде более влияние климата так легко не обезоруживает самых суровых моралистов); ибо тогда сам воздух, которым они дышат, горит огнем, и все чувства невольно обостряются; воображение воспламеняется, и неудержимый инстинкт находит оправдание в чужом примере и возбуждается соблазном. Это брожение крови могут несколько остудить разве что морские ванны, которые часто принимают оба пола». Женщины купались на отдельном участке пляжа, охраняемом кавалерией, но любовники, по словам Фишера, легко обманывали стражу. Он видел, как молодые люди обоего пола купаются нагими на мелководье. Впрочем, зная традиционную испанскую стыдливость, этому трудно поверить.

64

восточный ветер (знойный)