Любовь Муры
Шрифт:
Сейчас особенно, как никогда, я стою перед обнажённой истиной жизни: «всё временно, тленно — живи мудро, разумно — пройди этот короткий путь спокойней (не гори!..), вбирая как можно больше лучшие соки земли» — поэтому нужно прилагать все усилия, чтобы самим не отягчать жизнь ещё душевными переживаниями, велениями сердца и т. д. У нас достаточно иных огорчений, напр, физические страдания, что треплют наш так поддающийся всяким заболеваниям организм!
Мне трудно дать Вам, сидя в такой обстановке, более убедительную и художественную формулировку сказанному. Думаю, что Вы поняли меня.
17/III. 11 ч.
Создаётся невероятнейшая обстановка дома, которая ещё ухудшится через несколько дней, когда соседка, которая часа два обслуживает маму, уедет на 15 дней из Киева. Маме очень нехорошо. Что передумает она, бедняжка, за день, находясь одна? Когда я прихожу домой, она терзает меня разговорами о смерти, о необходимости лечиться и не понимает, что доставляет мне невероятную муку. С ней вместе медленно умираю и я. Какой ужас, что тут больше никого нет из родных.
Я не успеваю, нет, неправда, пока что, судорожно выполняя, я ещё успеваю всюду (немного отстают мелочи обихода: штопка, шитьё, постирушки и проч.), но предвижу, как я запутаюсь в своих многочисленных заданиях.
Ида как с цепи сорвалась: принесла записку — жалобу от учительницы, нагрубила нашему педагогу, вываляла настолько пальто в грязи, что пришлось его мыть. Малая негодяйка, я с трудом сдерживаю себя, чтобы не начать её воспитывать наиболее «убедительным» методом воздействия, т. е. хорошим тумаком.
Вы опасаетесь какой-либо мести со стороны Петра? Нет, он никогда не нанесёт мне физического ущерба. Он может скандалить, молить, рыдать и даже делать маленькие подлости — вот арсенал его стараний склонить меня к чему-либо, но не больше. Он очень, между прочим, стесняется мамы, она его сдерживает во всех его, иногда бурных, проявлениях.
В Ленинград переехать было бы удобней материально (так я предполагаю), там и большая заинтересованность устроить меня получше, но я не хочу ни в какой другой город, кроме Вашего. Мы должны жить вместе, нам осталось совсем немного общих жизненных дней.
В Москве же мне несравненно трудней устроиться — нет такой руки, что вытянула бы меня. Хочу думать, что в московских условиях я оправдала бы себя на работе. Вот только, конечно, нужно вылечиться…
Больше не могу писать, мама просит ей кое-что приготовить…
18/III.
Весь немалый путь от зубного врача домой прошла с удовольствием пешком. Шла окраиной (я избегаю людей, мне тяжелей при них), грязно, бегут ручьи, ослепительно отсвечивается в лужах солнце, ветер треплет волосы и усиливает кровообращение. Приход весны вызывает тягу к прогулкам, к бродяжничанью. Днепровские дали манят и зовут… От того, что домой к больному человеку пришла раскрасневшейся — мне прямо неудобно. Вот сидит мама, высохшая, пожелтевшая, на кровати и, несмотря на болезнь, такая ещё красивая. Мне не дают покоя мысли, что вот-вот уйдёт она навсегда из этой комнатушки, где всё наполнено её суетливой заботой…
Письма мои печальны, родненькая, пишу их с опаской, как бы они не наскучили Вам?! Вы сегодня снова мне снились. Силюсь представить Ваш облик. Отдельно,
Рот мой ремонтируется, в силу обстоятельств, настолько не эстетично (передний зуб один в коронке, — а другой в т. зв. «окне»), что в иное время, если б я не была удручена так состоянием мамы, я была бы в большом горе. Это обстоятельство совсем «угробит» меня, я знаю, что стесняться своей внешности буду до корчей. Вы как будто бы выражали сомнение в моей искренности в этом проявлении. Родная, увы, я предпочла бы быть менее искренней (именно в этом!) и заявлять Вам об этом из кривлянья. Нет и нет!
Детонька, я много говорю о себе, но послушайте ещё об одном: несмотря на подавляющую меня нагрузку, я стараюсь быть аккуратно одетой (я благодарна Вам за это Ваше свойство!), но… и только, а так хотелось бы быть одетой — удобно, красиво, не дешёво. В этом страстном желании
21/III.
Маме намного лучше. Как только подлечу рот (бог мой, какое же это будет уродство!), я примусь за своё лечение, и если разрешит к этому вся сумма обстоятельств. Ко всему дня 4 болит сердце, чего раньше не бывало и что пугает…. но страшнее смерти ничего нет, поэтому — спокойствие, гражданочка! — говорю я себе. Страстно любя жизнь, я не боюсь смерти (всё же хочу быть правдивой и добавляю, что может быть в самый последний момент испугаюсь)…
Ксенечка, моя любимая, ненаглядная, что мне с Вами делать, чем рассеять тоску Вашу, эту нехорошую безнадёжность?.. Я очень хотела бы, чтобы Вы занялись каким-ниб., помимо работы, ещё занятием. Москва так обильна всякими курсами, подумайте и пробуйте; упражнения отвлекают от назойливых мыслей и вообще успокаивают… Как же меня волнует Ваша безучастность, если б я была около Вас, мне думается, что хоть немного я сумела бы рассеять её.
…В обращении на «ты» с людьми мало значащими для меня сказывается обычная в наши дни простота, непринуждённость. Я не хочу такого оттенка в обращении с Вами. Тут будет действовать «ты» как результат глубокого взаимного уважения, любви и духовной близости. Переходите, родная, почему Вы чувствуете фальшь — не понимаю. Но всё же, если Вам почему-либо не подходит — я не настаиваю и не огорчаюсь. Только бы быть уверенной, что представляю для Вас также необходимое.