Любовь Муры
Шрифт:
Ксенёчек, мой родненький, — не писала тебе неск. дней. Не знаю, заметно ли было моё молчание, но я-то чувствую свою вину…
Внимательно перечитываю все газеты, наполненные пушкинским материалом; очень хорошо, что в эти дни всё насыщено им. Безусловно, таким образом он вырисовывается во весь свой рост — благородным, пламенным, чудесным. Из-за простуды не могу пойти ни на один из пушк. вечеров. Даже к куренью потерян вкус… Идуся также хворает: катаясь на коньках, промочила ноги. Теперь она заметно мягче, не так грубит бабушке. Занята альбомами на пушк. темы…
Я просила своего завхоза найти коричневый шёлк или нитки, но пока что безрезультатно. Значит, у тебя ещё нет юбки.
Мои страхи о беременности, к счастью, рассеялись. Неск. слов о Костике. Я к нему отношусь не плохо, пожалуй, он не заслуживает и такого отношения. А в общем всё здесь основано на чувственности. Мне иногда не по себе от сознания, что именно это чувство меня с ним связывает, и тогда я с ним непростительно груба. Глупо, конечно, быть такой, я это сознаю. Однако, я не протестовала бы встречаться время от времени на разных квартирах, но он никогда на это не согласится. Он возмутительно ревнив, ревнует меня к тебе и пишет об этом…
Слушаю по радио «Пиковую даму». Лизу поёт Петрусенко. Она — прелесть, чудесный голос — сочный, сильный, но приятный, особенно в среднем регистре. Ты её можешь услышать по радио и, если придётся, то вслушайся в эту сочность. Это — любимая моя в Киеве оперная певица. Сейчас графиня «даст» свою арию («Je crains de lui parler la nuit…»).
Любимая, почему у тебя тяжело на душе? Напрасно не говоришь об этом, — твои переживания мне интересны, дороги, а тебе, пожалуй, будет легче, если поделишься со мной…
Эти дни больше сижу дома и, сцепивши зубы, сдерживаю себя. Честное слово, я олицетворение терпения, как трудно жить с мамой! С горькой шуткой говорю, что, видя мою сдержанность, ты полюбила бы меня.
16/II. Вечер.
Солнышко моё ненаглядное, сестрёночка моя любимая! приношу тебе мои раскаянья за молчание, но если б я одну минуту могла предполагать, что ты отнесёшь его за счёт присланной выписки из дневника, я бы заставила себя написать тебе письмо. Писать тебе «безразличные письма» не могу, а в те дни больших неприятностей другое не получилось бы. Ты мне должна верить, что не эта выписка послужила причиной молчания. Веришь ли? Обязательно отвечай. И нужно же было, чтобы замолчала я как раз после получения этого письма!..
Мне чрезвычайно важно, чтобы ты поверила мне. Я не могу допустить, что ты перестанешь мне верить. Я не забываю, что ты сомневалась в моих увереньях о том, что я не получила твоих писем перед отъездом в А.-Ату…
Если б ты только знала, как я благодарна тебе за твои указания, критику, — и, пожалуйста, в дальнейшем поступай так же. Ведь ты же хочешь мне добра, даже ошибочно применяя слишком суровые эпитеты! Вот теперь я сама вижу себя (как со стороны) и убеждаюсь, что была смешной. Застенчивость в моём возрасте и смешна, и жалка, и некрасива (именно в моём проявлении). Не знаю, что же обо мне думает Салганик? Пока что я не хожу к ней. Если она почувствует моё отсутствие, она найдёт меня.
Относительно «внутр. культуры» повторяться не буду — ты уже получила 2 моих письма.
Ты пишешь, что тяжёлое
Шёлк достала, не знаю, хватит ли тебе 4 моточка. Как только достану тетради — вышлю и то, и это.
19/II. 10 ч. утра.
Оставила работу, — напишу тебе неск. фраз. Печальные траурные мелодии напоминают о смерти. Какой же дуб свалился! Трудно представить нашу тяжёлую промышленность без Серго Орджоникидзе! С трудом возвратимая потеря! Наверное измена (Пятаков и др.) ускорила его смерть.
Несутся величаво-скорбные звуки 7-й Бетх. симфонии (Allegretto). Нужно взять себя в руки и начать работу.
Вчера для того, чтобы проверить себя, пошла с Идой к Салганик. Нет, всё то же чувство смущения, кот. лишает простоты, естественности. Было и интересно, но стеснённость испортила пребывание там. Напрасно я изменила своё решение не бывать у неё!
Застенчивость — ощущение, кот. съуживает возможности и часто вырывает более интересные переживания! Как бороться с ней, где лекарство от неё. Она просто унижает меня, я глубоко презираю себя за это болезненное проявление. Это — не полноценно. Пусть тебя не смешит, но я готова обратиться к гипнозу.
Позавчера получила письмо от П. Милое, простое письмо, кот. расстроило меня. Не дождётся весны, чтобы приехать «домой, к вам»…
Я по-серьёзному начинаю думать о совместной жизни с К. Предстоят объяснения с П. — я малодушничаю. Ведь в своё время я нарушила его (созданную вторично) семейную жизнь. Весна вот-вот подойдёт — надо предотвратить приезд П. С другой стороны, Ида, прочитавши письмо о скорой встрече, выразила восторг, кот. так неприятно резанул меня. Сегодня всю ночь видела П. во сне.
20/II.
Вчера не вытерпела и сказала маме (даю тебе слово — спокойно говорила!) много правдивых слов. Я вернулась в 10 ч. домой из заседания, болела голова. Как обычно была встречена стонами и упрёками, чего это я поздно пришла домой. Трудно было сдержать себя. Ведь я разрываюсь, невозможно поспевать за работой и домашними заданиями. Ида спала. Мама часто разговаривает с Идой отвратительно грубым языком — упомянула и об этом. В конечном итоге — жалоба, что «грызу её, больную». Говорила ей спокойно, стараясь доказать, что и у меня есть право на жизнь, что невозможно дальше терпеть постоянные упрёки. Я ни одной минуты не бываю предоставлена сама себе. Все домашние часы проходят в слушаньи разговоров о ея здоровьи и о нужде. Вот здесь-то именно и несчастье от отсутствия внутр. культуры, когда человек считается только с собой. Беда — жить с человеком другой культуры, мировоззрения, — пусть этот человек даже будет матерью. Не могу, не могу переносить такой обстановки, это же пытка! Каждый мой шаг (это в буквальном смысле) сопровождается замечаниями, ворчанием… Вот пожаловалась — сделалось жаль старушку…