Любовь Муры
Шрифт:
Говоря о том, что я напоминаю Вам Аннет, Вы мне льстите. Мне даже сделалось неудобно, когда я прочитала об этом. Вы должны эту книгу прочитать. Профильтруйте её, процедите через своё сознание и задержите надолго прелесть ея. Когда мне нехорошо, или же наоборот расширяет чрезмерность чувств, — я её читаю. Я знаю её чуть ли не наизусть. Самому Роллану — я много бы сказала благодарных, горячих слов по поводу этого созданного им человека.
Сейчас бабушка с Идой враждуют, ссорятся. Невозможная девчёнка, строптивая, своенравная, капризно-требовательная, без чуткости. Всё ей могу простить, кроме последняго. Ко всем проявляет такой «дух противоречия», что доводит нас до остервенения. В школе забияка, задира, её избивают, она в долгу не остаётся.
Сшили ли Вы себе пальто, дорогая? Как мирите Вы своё старенькое пальто с московскими морозами? Что у Вас на ногах? Тепло ли у Вас в комнате? Где Вы обедаете? Навряд ли дома. Ведь Вы так же, как и я, «любите» готовить себе сами еду. Значит, в столовке? — На все эти вопросы дайте мне, родная, обстоятельный ответ.
22/XII.
Не следовало было Вам загромождать свой конверт отсылкой не Вам адресованного письма
Вас затрудняет переписка — это чувствуется и будьте искренни — может быть. Вы с досадой садитесь за ответные строки?
Поездка, пожалуй, будет отложена. Сестра, не получая из дому ни писем, ни денег и страшно пугаясь этому (муж её обычно очень аккуратный человек; её волнение передалось и мне), должна выехать. Её пребывание, так же как и отправка, будет стоить мне больших денег. Пусть Вас не коробят эти рассуждения. Верьте и верьте мне, родненькая, что такие вопросы меня никогда не затрагивали. Я даже сейчас начинаю жалеть, что пишу об этом. Сестру я люблю, жалею её. Но всё это отдаляет мою поездку в Москву. Я уж не говорю о своей болезни, от которой ежедневно корчусь, что также потребует денег. Помните, я Вам говорила, что никогда задуманное мной не даётся легко, всегда на пути к намеченному вырастают осложнения, и мне приходится перескакивать через них. Лёгкостью достижений я не могу хвалиться, кроме человеческих отношений, которые иногда даются сами по себе, но отсюда и быстро приедаются. Всё это, как Вы и можете констатировать, не применимо к моему отношению к Вам. Вы от меня сейчас неотделимы. Но Вы-то, Ксенёк, держите меня «в чёрном теле».
Через тонкие деревянные стенки нашего домишка слышны шаги, под ногами пробегающих пешеходов скрипит снег. Морозец усиливается, что чувствуется и в комнате (12°). Утром, когда я бегу на работу, в разрезе долин (бывшие крепостные валы, прилегающие к Лавре) сквозь морозный туман выступают розовые полоски бледной зимней зари — в такие минуты всё существо тянется к радости жизни, хочется пропеть гимн ей и чем-нибудь особенным зафиксировать этот день. Понятие жизни — ведь это так относительно и по-разному (субъективно) применимо. Для одних это сладость лишений, отказ от личных потребностей и огонь героизма (для людей, одержимых какой-либо идеей, — высшая, высокопробная порода!), для других это разбрасывание своих сил в горячке удовлетворений своих потребностей и брызг мелких тщеславных желаний (т. зв. светскость, внутренняя пустота!); для третьих — кропотливое обслуживание своей семьи, что изо дня в день заботливо плетётся, как паутина, и в тенётах ея не проглядывает ничего извне и ничего не проникает помимо своего очерченного паутиной круга (ограниченность, посредственность и часто тупость, а с ней самодовольство и самовлюблённость)!.. и т. д., и т. д. Ни к одной из этих категорий я не принадлежу…
23/XII.
Вчера вечером не окончила письмо. Боли помешали, они же отняли у меня полночи. Сегодня
24/XII.
Принятое мной решение не писать Вам ежедневно — не могу сдержать, — сложилась уже милая мне привычка, от которой отойти значит ущемить себя. Вы обо мне вспоминаете только лишь «часто» (эта любезная фраза!), в то время как у меня Вы постоянно в центре. Я знаю, как меня бы раздражали подобные рассуждения, они подействуют и на Вас также. Но не сердитесь, — я Вас люблю, и только лишь поэтому я так требовательна.
Теперь Вы убеждаетесь, не правда ли, в моём несносном отношении к людям, которые мне дороги, и у Вас может вырваться досадное восклицание: «что, наконец, ей нужно!». Дорогая, Вы будете совершенно правы! Я и сама сознаю, что смешна и нелепа…
Что-то кисло мне, от болей становлюсь дохлой, от Вас писем нет, домашние злят, в комнате холодно и т. д. и т. п. Беру книгу и валюсь в кровать. Может быть, не следовало бы отправлять это наполненное брюзжанием письмо, так, наверное, скажете и Вы, но по размышлении я решаю — пусть идёт. Целую горячо. Мура.
25/XII.
Решение пореже Вам писать (ведь Вы рискуете потонуть в моём писаньи!) так нестойко, оно не выдерживает моего напора, и после короткого, весьма слабого сопротивления — я Вам всё-таки сегодня пишу (приходят на память слова Verlain’a: «Mon coeur, si faible et fou…»). Да, «si faible» по отношению к Вам, только к Вам.
Я часто думаю о своём отношении к Вам, анализирую его, а анализу, между прочим, я боюсь подвергать свои влечения. Как правило он (анализ) беспощадно-холодно вскрывает, как хирург, все плёнки, налёты сентиментализма, и часто я вижу поверх эмоций такую обнажённость, что при всём желании сберечь дальше отношения не в моих силах. Но ближе, по существу начатой мысли! — Всей своей сущностью, которую я успела схватить за короткое знакомство и за время нашей переписки, — Вы являетесь для меня человеком, с которого я беру пример, и издали, на расстоянии я «воспитываюсь» на Вас, не говоря уж об аромате Ваших внешних проявлений. Может быть, я начинаю Вас идеализировать?
Тот же анализ подводит меня к Вашему отношению ко мне, и здесь я себя чувствую «неважно» (как говорит один мой знакомый). Моя стремительность, экспансивность Вас тревожит, Вам не совсем нужна (даже абсолютно не нужна) горячка отношений. (А кому она вообще нужна!..) Напор каких-то требований Вас, очевидно, утомляет. Вы, может быть, уж хотели бы отдохнуть от дальнейших перипетий такой «сильной» дружбы. Но сдерживает Вас природная мягкость…
Прерывают меня.
26/XII.
Между прочим, на днях — кажется, третьего дня — я отправила Вам письмо, полное ненужных упрёков, — не сердитесь. Я и так досадую на себя. Дура, нелепая баба, чего я от Вас хочу?!..
В своих отношениях к мужчине, когда я очень увлечена им, когда я «горю» им — я всегда больше даю, чем получаю. И всегда это горение столь мучительно, с таким проходит для меня надрывом, что я счастлива и облегчённо вздыхаю, когда наступает охлаждение. Тогда я отхожу от него с глубоко спрятанным где-то в подсознании злорадством, что внезапным уходом я хоть чем-то отплачиваю ему за свои мучительные переживания. Природа всё-таки разумно поступила со мной, наделивши испепеляющим огнём чувства с резким остыванием его. В этой «разумности» много для меня несчастья. Удобней жить с рассудительно-спокойным чувством.