Любовь
Шрифт:
Мужчина, не старый человек с темными от трехдневной щетины щеками, беззастенчиво разглядывал грязного и оборванного мальчишку. Жена, предупреждая мужа, поторопилась:
— А где ваш дом?
— Я из Колобжега, — уклончиво отвечала Золотинка. На лбу и на щеках ее от рассеянного прикосновения руки остались мутные пятна сажи. Такие же, впрочем, как на лице молчаливой девочки рядом с женщиной, черные пятна окружали припухлый заячий ротик замарашки, словно девочка не только полакомилась углями, но и объелась ими. — Дядя тут, на Колдомке, —
— Ну, Колдомка выгорела вся! В обе стороны, — возразил мужчина, словно решая тем самым некий подспудный вопрос. — Хоть шаром покати!
Жена, должно быть, почувствовала перемену в настроениях мужа и быстро сказала:
— Ты ел?
— Е-ел, — запнулась Золотинка.
Некто небольшенького роста, завернутый в рогожу, зашевелился, когда заговорили о еде, но сон не сумел осилить и опять сник, выбросив из-под покрова измазанную в саже ручонку.
— Что ты ел? — недоверчиво спросила женщина. Она глядела на приблудного мальчика особенным долгим взглядом, словно и прошлое, и будущее его проницала, взгляд ее становился печален, изможденное тенями лицо казалось старым.
— Сало ел, — призналась Золотинка.
— Ты где его взял?
— Жучка принесла. — Золотинка обернулась, и скромно отставшая тень ее сбежала к костру — живая и сообразительная собачонка, рыжая на поверку и куцый хвостик. — Я сидел… есть хочется! И так-то вздохнул: чего бы то съесть?.. Она убежала и сала кусок несет.
— Да где она стащила? Украла? — нисколько не удивившись собачьим способностям, нахмурилась женщина.
— Ну, сказки, — добродушно сказал мужчина, ухмыляясь. — Садись, малыш. Садись вот сюда, — он показал на тощее тряпье рядом с девочкой.
А та, не смея еще выказать открытого восхищения, спросила:
— Можно погладить?
Все заговорили:
— Дядя-то твой с Колдомки жив?
— И куда ты теперь?
— Да расскажи толком!
Жучка перевернулась на спину кверху лапами в самое беспомощное, а значит, исполненное бескрайнего доверия положение, положение извинительное только щенкам или тем собакам среди бывалых, которые вопреки всем превратностям жизни нашли-таки свое счастье. Жучка ерзала на спине, поскуливала нежно и тоненько, словно выговаривая истомившие ее чувства. Золотинка, а затем и девочка щекотали голенькое брюшко.
И конечно, под это умилительное согласие без запинки прошел коротенький, но складный рассказ, как Золотинка — мальчишка восьми лет — осиротел два месяца назад и знакомый купец из Колобжега сжалился отвезти его в столицу к дяде. Вот. А теперь хоть плачь.
Отец слушал внимательно, уставив взор в землю, изредка только позволял он себе недолгий взгляд на мальчишку, а спросил одно:
— Жучку тоже из Колобжега привез?
— Нет… Здесь… она хвостиком виляла, — отвечала Золотинка, ненужно заколебавшись.
— Ага, — согласился мужчина, не выказывая сомнений и даже как будто бы поощрительно. — Так куда ты теперь?
— Мужики наши говорили, что
— Ну, государыня не прячется, — усмехнулся мужчина.
— Она ведь из Колобжега, — оживилась Золотинка, как бы обрадованная поддержкой.
Простодушный замысел искать поддержки и помощи у великой государыни мог зародиться только в бедовой мальчишеской голове. Отец и мать многозначительно переглянулись, но никаких соображений — а они у них, безусловно, были! — не высказали.
— Ну вот что, — решил отец, — ночуй, коли хочешь, с нами. А утром уж, извини, покажем тебе дорогу.
Золотинка послушно кивнула — как ребенок, который не умеет сказать спасибо там, где это нужнее всего.
— Жучка косточки ест.
Нашлась и косточка для Жучки, и краюха хлеба для мальчика. Золотинка легла с краю устроенной под навесом постели и порядочное время таилась с закрытыми глазами, подслушивая хозяев. Но они шептались о своем, а потом затихли.
Когда Золотинка проснулась, было уже светло. Ночью шел дождь, все стало мокро, грязно и уныло.
— Где государыни дом? — спросила Золотинка, как только поймала на себе неулыбчивый взгляд женщины.
— Марушка проводит тебе к дому Чапли. Это городской дворец великой государыни, — отвечала женщина как о деле решенном. — Люди говорят, княгиня Золотинка сейчас в столице. Может, тебе и повезет сердце-то государыни тронуть. Сердце-то у нее есть, у нашей государыни. — Женщина кашлянула и натянула на плечи рогожу, от холода она подрагивала, но лишнее тряпье, что имелось в «доме», все лежало грудой на крепко спящем, розовом от жары малыше.
Отец, надо думать, ушел на промысел. А есть было нечего. Поэтому Золотинка перетянула рубаху веревкой, кликнула Жучку, и они с девочкой, тоже голодной, полезли на каменную осыпь под одиноко стоящей, с дырами окон стеной.
Мокрые, раскисшие черным пожарища оказались при пасмурном свете утра не столь уж непроходимыми, как это представлялось в темноте; не трудно было проследить заваленные лишь частично улицы. В грязи копошились, отыскивая годную еще на что-нибудь утварь погорельцы. Довольно близко тянулись серой грядой уцелевшие от пожара дома, целый город с подпалинами и проплешинами.
— На, ешь, — сказала Марушка, когда они пробежали достаточно, чтобы согреться. В потной ладошке ее скомкался влажный ломоть хлеба.
— Нет! — живо откликнулась Золотинка. — Ешь сама. Меня там накормят.
— Где накормят?
— Во дворце у княгини.
— А-а! — сразу поверила девочка.
По дороге она съела хлеб — до крошки и потом, когда уже нечего было жевать, спросила вдруг, словно набравшись храбрости, — дрогнувшим голосом:
— А в какие игры у вас играют?
— Игры? — бестолково откликнулась Золотинка, убежавши мыслями далеко вперед — что, верно, Марушка и чувствовала, робея. — В обыкновенные. В жмурки.