Любовник богини
Шрифт:
Вещее сердце чуяло, что Кангалимма многое может прояснить в тех тучах, которые клубились вокруг, и оно так разнылось от нетерпения, что еще задолго до рассвета Василий был у городских ворот, и, лишь только полусонный стражник снял засов, всадник в грязно-белых несуразных одеяниях неистовым наметом полетел по дороге, ведущей к горам.
Сначала ему казалось, что его ведут боги, потому что у коня будто выросли крылья. Солнце едва-едва вползло на небеса, а Василий был уже у врат Мертвого города.
По-хорошему, следовало бы посетить уже знакомый арсенал, ведь у него была всего лишь кривая сабля, отнятая у злополучного гонца, однако Василий
Ну что ж, себе-то Василий мог признаться: страх за жизнь Вари терзал его меньше, чем ревность. Она жива — потому что он жив. И, конечно, чертов колдун, похитивший ее, знал какое-нибудь средство, чтобы удержать в ней жизнь даже после смерти Василия: его хладнокровное предательство — подтверждение тому. О, Василий вспоминал сейчас сотни мелочей, на которые прежде не обращал внимания, но которые сейчас во весь голос кричали ему о безответной любви Нараяна к богине!
Почему же он не дал воли своей ревности прежде?
Верно, проклятущий раджа-йог отводил ему глаза своей вазитвой и прочими такими же штучками! Но теперь этому придет конец. И если он когда-нибудь окажется в развалинах Мертвого города, то не один, а вместе с Варенькой… Правда, после всех страданий им вряд ли захочется задержаться в Индостане. Что до Василия, то он мечтал об одном: оказаться прямо сейчас в Москве, Петербурге, Аверинцеве — словом, в России. В России — с женой!
Он довольно легко нашел ту объездную дорогу, о которой упоминал Нараян: на ней и впрямь не было опасных оврагов, ее вполне можно было назвать торной, И Василий в который раз пожал плечами, вспоминая отсутствие всякой логики в поступках Нараяна. Или он нарочно волок их по обрывам, чтобы вовсе замучить? Надеялся, что кто-то погибнет? Нельзя же, в самом деле, всерьез говорить о том, что он мечтал о дружбе индусов-бхилли и чужестранцев!..
В эту минуту Василий убедился в том, что русское утверждение: «Упомяни о черте, а он уж тут!» — как нельзя более жизненно и на просторах Индостана.
Окружавшие его джунгли, чудилось, раздвинулись, И целая туча всадников показалась между деревьев. Они были в полном боевом облачении, а их яркие бирюзовые глаза и светлая кожа яснее ясного свидетельствовали, что это бхилли собственной персоною. Похоже, появление Василия тоже явилось для них неожиданностью, потому что какое-то мгновение они разглядывали его, оторопев, но вдруг воздели копья и с диким воем ринулись к нему.
«Ну, похоже, все», — хладнокровно подумал Василий.
Воистину, если говорить словами поэта, несчастья следовали за ним, как тень, как колесо за следом везущего!.. Но сейчас Василию было не до метафор. Он мигом оценил боевую ситуацию и принял единственно верное решение: отступил перед превосходящими силами противника.
Подняв коня в дыбки, развернул его — и помчался куда глаза глядят.
Он несся через овраги и кустарники, время от времени оборачиваясь в робкой надежде, что погоня отстала, однако этот жалкий огонечек тотчас угасал под свирепым ветром очевидности: преследователи не только не отставали, но неуклонно нагоняли его, Чем быстрее летел Василий, тем отчетливее ощущал, что конь выбивается из сил, Четверо бхилли, вооруженные самыми длинными копьями, сидевшие верхом на каких-то гигантских конях, более схожих величиной и резвостью с верблюдами, наконец до того приблизились к Василию, что их пронзительные крики надрывали его слух. Похоже
Неподалеку возвышалась стена джунглей, но Василий прекрасно понимал, сколько там преимуществ будет у этих лесных обитателей, а потому поглядел в другую сторону.
Серая широкая трещина простиралась там, указывая на овраг, слишком широкий для того, чтобы усталый конь мог через него перескочить.
Выбора не было: Василий направил коня с обрыва… уже в полете с ужасом вспомнив о ловкости, с которой бхилли одолевают самые страшные пропасти. И если конь, а то и он сам переломает ноги…
По счастью, этого не произошло. Вылетев из седла, Василий успел сжаться в комок и упал довольно удачно.
И все-таки удар о сухую, твердую землю был так силен, что из носа и ушей у него хлынула кровь, а перед глазами поплыло багровое марево.
Вскочив, первым делом ринулся к коню. У того был рот в крови — порван удилами — и две раны на крупе, к счастью, небольшие. Скакун изнемогал от усталости, заплетался ногами, но тоже был жив и цел!
Василий подхватил свою саблю, выпавшую при прыжке, и попытался было вскочить в седло, как вдруг дал себе труд взглянуть на стены оврага — и едва не закричал от бессильной ярости. Все они были усеяны бхилли, и оставалось только дивиться, как эти люди — и их огромные кони! — умудряются преспокойно спускаться по почти отвесным стенам.
Всех опережал могучий всадник, и конь под ним был — истинный зверь. Очевидно, это приближался предводитель бхилли, вознамерившийся собственноручно принести жертву Махадеве-Шиве. Его кольчуга, поножи и тюрбан, украшенный свирепой чакрой, составили бы гордость любой этнографической коллекции.
Василий вскинул саблю, понимая, что это его первый (а может быть, и последний!) противник, и намереваясь дорого продать свою жизнь, хотя его оружие казалось детской игрушкой против меча этого богатыря. Однако сабля выпала у него из рук, когда бледно-голубые (не пламенно-бирюзовые, нет!) глаза вождя обратились на него, а знакомый голос высокомерно произнес:
— What hell?! You call me out, buddy Basil? There is no fog now where you cold get lost! [33] .
Василий только и мог, что перекреститься… Однако морок не исчез, а как бы раздвоился: в овраг, оседая на задние ноги, съехал еще один конь, всадник коего выглядел не менее живописно и устрашающе. Потрясая табаром и огромным кулачищем, он грозно взревел:
— Что? У Прошки задрожали ножки? А где дочь моя?
Варька? Или забыл, что жена не гусли: поиграв, на стенку не повесишь?
33
Какого черта?! Ты снова намерен вызвать меня па дуэль, дружище Бэзил? Но ведь сейчас нет тумана, в котором ты мог бы заблудиться! (англ.)
Вот теперь Василий поверил, что ему не мнится!
Он переходил из объятий в объятия, и в конце концов ему стало казаться, что он — колода карт, которую наперебой тасуют не только Бушуев и Реджинальд, но даже и воины-бхилли. Похоже, все они были в равном восторге от встречи с Василием, тем паче что почти не сомневались в его гибели. Оказалось, что за семь или восемь дней, пока он пытался освободить Вареньку, а вместо этого попался в ловушку Нараяна, его друзья отнюдь не теряли времени! Прежде всего Реджинальд отбросил прочь то почтение, с каким прежде относился к магарадже. Такура, и дал себе труд пораскинуть умом.