Любожид
Шрифт:
– Разверните ребенка! Дайте сюда эту соску. Не простудится, разворачивайте швыдше! Быстрей! Залышьте ребенка тут, а сами-до гинеколога! Вон у ту кабину!… Мужчина, выверните карман! Скильки у вас долларов? А это што за значок? Мастер спорта? Советские знаки отличия вывозить нельзя! Сымайте! А это шо за кольцо! Обручальное? А почему з камнем? Ценные камни вывозить нельзя! Што значит «не сымается»? Зараз сымем!…
Людей грабили, раздевали, потрошили и снова грабили до последней нитки жемчуга и обручального кольца – в двух шагах от платформы, к которой вот-вот должен был подойти венский поезд. И все это – быстро, в темпе, как на конвейере. С руганью, с окриками и с такой
– Детское питание вывозу не подлежит! – Норку оставьте, норку можно вывозить только в изделиях!
– Но это муфта!
– Не разговаривать! Это цельная норка. Не оставите – не едете! Быстрей! Решайте!
И люди очумело, тупо, в каком-то полутрансе отдавали деньги, меха, бусы, кулоны, кольца, люди позволяли делать с собой что угодно, потому что вон там, рядом, за окном, за краем платформы – полосатый шлагбаум и граница этого прекрасного государства всеобщего равенства и братства.
– Следующий! К третьему столу! Поднимайте чемоданы! Где разрешение на вывоз скрипки?
– Где документы на уплату пошлины?
– Где справка от ветеринара на собаку? Где клетка?
– Где документы на вывоз картин?
– Бинокли вывозить нельзя!
– Стиральный порошок вывозить нельзя!
– Мерительный инструмент вывозить нельзя!
– Изделия из слоновой кости вывозить нельзя!
– Икру – только сто грамм на семью! Остальное оставьте!
Стоя за канатом, Степняк ежеминутно смотрел на часы и лихорадочно отсчитывал в уме: в девять московский двойник, ведущий дело о самоубийстве Седы Ашидовой, пришел на работу. В 9.15 этот следователь позвонил на грузовую таможню и узнал, что Степняки и сегодня не явились за своим багажом. Что он, Василий Степняк, сделал бы в таком случае? Сначала оформил бы заявку на всесоюзный розыск беглецов и для ускорения сам отвез бы эту заявку в Прокуратуру или сначала обзвонил бы все таможни в Чопе, Бресте и Шереметьеве, а уж потом стал бы писать заявку на розыск!
По всему выходило, что жизнь Степняка и так, и так висит на волоске, на ужатом до предела нерве времени, и каждый телефонный звонок там, в глубине таможенного зала, может быть роковой зов по его, Степняка, жизнь и душу. И кроме того, в зале в любую минуту мог возникнуть новый белорусский «друг» Артур Коваль и очень удивиться, увидев Степняка в очереди на эмиграцию.
А рядом, вдоль каната, отгораживающего эту очередь от ринга потрошителей чемоданов, гневной бычьей походкой ходила сисястая толстозадая начальница таможни в серой форме и с погонами капитана на плечах. Она курила не переставая, ее сапоги звучно клацали по кафельному полу, а губы цедили:
– Предатели!… Жиды!… Фашисты!… Назад! От каната!… Сионисты!… Отойти от каната, предатели!…
– Мне фашисты одну ногу фугасом оторвали, а вторую вы пилой распилили! – сказал ей инвалид войны, сидя на полу и ремнями привязывая к культе надпиленный в двух местах протез.
– Пшел вон! – презрительно бросила ему начальница таможни.
– Да я-то уйду! И на одной ноге уйду! – сказал он и, отжавшись от пола руками, встал на ноги и постучал протезной ногой об пол. – Только вам ни та кровь, что я за вас на войне пролил, ни наши вещи впрок не пойдут. Помяни мое слово капитана запаса! – И пошел прихрамывая к выходу на перрон.
– Назад! – крикнула ему, багровея, начальница. – На медосмотр!
Инвалид повернулся и посмотрел ей в глаза. По его лицу еврейского остряка и заводилы было видно, что он вот-вот скажет ей по поводу этой новой экзекуции с проверкой
– Ладно, доченька, ради тебя покажу им и зад на прощанье…
– Замолчи! Умоляю тебя! – снова прервала она отца.
Господи! – вдруг подумал Степняк, глядя на эту буйволицу в капитанских погонах, и на грязных и небритых грузчиков, и на стервенеющих в своем мародерстве таможенников, и на таких же, как грузчики, небритых евреев, потных и тоже стервенеющих в упрямой борьбе за каждую тряпку и фарфоровую чашку. Господи, до какого же скотского, варварского и предчеловеческого состояния довели друг друга две нации! Ожесточенными скотами были тут и те, которые отнимали, не жалея ни старика, ни мужа, ни женщину, ни детей, и те, которые за каждую мелочь переживали и сражались, как за жизнь. Господи, а ведь были две великие нации, претендующие – обе – на Богоизбранность. Евреи – Богоизбранные и русские – Богоносцы. Богоносцы, захотелось выкрикнуть Степняку, православные! Что же творите вы сами с собой?!
Но он не крикнул, конечно. Он стоял, ощущая в себе жгучий стыд и еще более сильное желание напиться.
Неужели именно за эту русскую гордыню самозванно именовать себя Богоносцами и оспаривать тем самым Божье избрание евреев – неужели за это Господь и наказал нас, наслал на нас большевизм и превратил в скотов? А ведь совсем иначе могла пойти история, по иному пути…
Но тут, прервав его мысли, за окном таможенного зала возник поезд и его зеленые вагоны с табличками «Москва – Вена – Париж». Очередь заволновалась, Соня Карбовская влипла жадным поцелуем в своего возлюбленного Мурада, а сибирячка Наталья – в своего Бориса Кацнельсона, и казалось, две эти пары сейчас трахнутся прямо здесь, при всех.
– Я люблю тебя! Я найду тебя! Я люблю тебя! – закричал-запричитал Мурад.
– Молчать! – крикнула начальница таможни. – Следующий! К первому столу!…
И таможенники еще ускорили темп прощального грабежа эмигрантов, а грузчики, пронеся проверенные чемоданы через контроль на перрон, тут же бросали их наземь и возвращались в зал. Там, на перроне, брать с безденежных эмигрантов уже было нечего.
Наконец подошла очередь Степняка и его жены Фаины.
– К третьему столу! Быстрей! Где ваши чемоданы?
– У нас нет ничего.
– А где ваши вещи?
– В поезде украли.
Начальница таможни повернулась к Степняку и уставилась на него в упор. Рано утром, еще за час до появления на площади своего нового белорусского «друга» Артура Коваля, Степняк юркнул с женой в кассовый зал и тут же дал грузчику Васе почти двойную взятку, объяснив, что должен уехать сегодня же, «кровь из носа», потому что все их вещи пропали в дороге и им с женой даже надеть нечего на себя в такой мороз. Да и срок визы кончается… Вася кивнул и исчез, унося в кармане последние степняковские 700 рублей, а через десять минут вернулся и сказал, что все в порядке, Степняк может покупать билеты до Варшавы и Братиславы, он уже в сегодняшнем списке. «А может, ты мне в прямой венский вагон билеты сделаешь? А? Как тезке?» – попросил Степняк. «Клянусь, не можу! Это вже не по нашей конторе! – загадочно сказал грузчик Вася и похлопал Степняка по плечу. – Поидэшь, не журысь!» Теперь, услыхав про пропавшие вещи, начальница таможни, как на пароль, повернулась к Степняку и уперлась в него взглядом. Но он выдержал этот взгляд, не моргнув.