Любожид
Шрифт:
– А кто был недовольный – уже уехал. Или в Сибирь, или в Израиль, – добавил «самбист». – Панимаешь?
– Теперь панимаю… – кивнул Илья, невольно копируя его интонацию. Он и вправду их понял – они разгадали его идею о демонстрации еще до того, как он успел обсудить ее с бакинскими отказниками. – Но я же и прошусь в Израиль. Выпустите – я сегодня уеду!
– Насчет Израиля не мы решаем, – миролюбиво объяснил «баскетболист». – Мы насчет Сибири решаем. А насчет Израиля там решают, в Москве, ты знаешь. Если тебе отказали – мы ни при чем. В Москву езжай, там
– Он уже устроил, – усмехнулся «самбист».
– А у нас – не надо. У нас тихо должно быть, ты понял? – сказал высокий.
– У нас недовольных нет, – повторил «самбист».
– Но я еще ничего не сделал. За что вы меня арестовали?
– А кто тебя арестовал? – спросил «самбист». – Мы тебя просто встретили. Поговорить, да? Мы тебе даем время ровно до шести вечера. Чтобы после шести вечера твоего духа в Баку не было. Ни тебя, ни твоей крикливой сестры. Ты понял?
– А куда нам деваться? – искренне изумился Илья.
– Нас не касается!
– Но мы же в Баку прописаны! У нас тут квартира, мама!
– Может, тебе еще путевку на курорт дать? – насмешливо спросил высокий. И не только «самбист», но даже шофер расхохотался этой замечательной шутке. – Через неделю, когда Брежнев уедет, можете вернуться, панимаешь?
– Нас какой-то такси догоняет, – сообщил шофер, глядя в зеркальце заднего обзора. Хотя он был стопроцентно русским, но говорил с азербайджанским акцентом.
Все трое – и Карбовский, и его стражники – обернулись. Действительно, сзади на скорости, даже превышающей скорость гэбэшной «Волги», мчалось такси.
– Останови, – приказал высокий шоферу. Шофер взял чуть вправо и остановился на обочине.
Высокий вышел из машины, стал посреди шоссе и властно поднял руку. Такси на полном ходу завизжало всеми тормозами. Наверно, только чудом водителю удалось остановить машину в сантиметре от ног «баскетболиста». Но тот был так непоколебимо уверен в своей гэбэшной власти над миром, что даже не удивился этому чуду.
Сквозь заднее окно машины Карбовский видел, как «баскетболист» спокойно обошел передний бампер такси, нагнулся к окошку шофера, показал тому свою красную книжку-удостоверение и властным жестом потребовал его документы. Затем, забрав у шофера водительские права, вернулся в свою машину и снова сел рядом с Карбовским.
– Ехать? – спросил у него водитель по-азербайджански.
– Подожди, – по-азербайджански же ответил ему высокий и спросил у Карбовского по-русски: – Так на чем мы остановились?
– На путевке, – услужливо подсказал шофер.
– Заткнись! – приказал ему «самбист» и спросил у Карбовского: – Ну? Мы договорились или нет?
– Договорились… – нехотя проговорил Илья, хотя еще понятия не имел, куда он может уехать на целую неделю, да еще с сестрой.
Высокий тут же вышел из машины и сказал Карбовскому:
– Выходи!
– Куда? – не понял Карбовский. Они стояли посреди апшеронской степи, на абсолютно чистом и пустом шоссе. Только провинившийся таксист покорно ждал решения своей судьбы позади их машины.
– Выходи!
– Имей в виду, – сказал высокий. – В шесть вечера мы к тебе придем на Красноармейскую, 27. Если вы с сестрой не уедете – пажалеешь! Держи! – И вручил Карбовскому его паспорт и водительские права шофера такси. После этого сел в машину, хлопнул дверцей, и черная гэбэшная «Волга», пыхнув в Илью газовым выхлопом, рванула с места.
Он остался на дороге, еще не ясно понимая, что же ему делать с правами шофера такси, но тут из этого такси донесся голос Сони:
– Илья! Иди сюда! Илья!…
Он сидел впереди, рядом с шофером, а Соня и Мурад – сзади. Машина въезжала в Балаханы, пригород Баку. По обе стороны шоссе по-прежнему мелькали гигантские транспаранты и портреты Брежнева с цитатами из речей Алиева. Соня возбужденно говорила:
– Я эту черную «Волгу» еще раньше заметила! Я их уже по запаху знаю! Но Мурад сцепился с этим дежурным, и поэтому они от нас оторвались! Хорошо, вот товарищ согласился догнать!…
– Если бы я знал, что это гэбэ, я бы разве согласился? – сказал шофер – лысый пожилой азербайджанец с металлическими зубами и убийственным запахом чеснока изо рта.
– Но куда мы с тобой можем уехать на неделю? – спросил Илья.
– Понятия не имею! – сказала Соня. – Между прочим, они весь город почистили – всех наших и еще алкашей, диссидентов, воров – ну, всех! В городе сейчас такой порядок – в мини-юбке можно ходить – и никто пальцем не тронет! – И спросила тихо: – Тебя сильно били?
– Да нет, нормально… – ответил он.
– А по «Голосу» сказали, что ваша демонстрация длилась шесть минут – дольше, чем все до этого! – сказал Мурад и за свою болтливость тут же получил удар Сониным локтем в бок. Мураду было семнадцать лет, из них последние два он был по уши влюблен в Соню и первый год тенью ходил за ней повсюду, пока она не стала встречаться с ним, хотя была старше его на «целых» полтора года. Все евреи-отказники Баку сочувствовали этому азербайджанскому мальчишке: он помогал им бороться за эмиграцию, он – вмеcте с Соней, конечно, – принимал участие в тайном размножении учебников иврита, в организации детских ивритских садиков, в загородных ивритских пикниках и даже демонстрациях возле Бакинского ОВИРа и при этом хорошо понимал, что, когда они победят, когда ОВИР разрешит им уехать, его Соня уедет от него навсегда.
– Это какую демонстрацию ты имеешь в виду? – прищурившись, спросил у Мурада шофер такси, за что Мурад получил еще один тычок Сониного локтя.
– Да нет… – сказала Соня. – Это он так, сам не знает, что говорит. Ты видишь, Илья, как у нас жарко. А в Москве, наверное, еще снег. А?
– Падажди, сытырекоза! – перебил ее шофер. – Не трещи! – И спросил у Ильи: – Твоя как фамилия?
– А что? – спросил Илья осторожно.
– Твоя не Карбовский, случайно, фамилия? А?
– Ну, допустим…