Любожид
Шрифт:
– Хорошо, – сказала она по-русски, не теряя холодной официальности в интонации. – Прошу вас…
И жестом показала им на дверь своего кабинета.
– Спасибо, – перешел на русский красавчик, и оба посетителя вошли в кабинет, причем толстяк тут же, без спроса брякнулся в единственное кожаное кресло, полуразлегся в нем и вытянул длинные толстые ноги в черных туфлях с латками на подошвах. Однако в остальном, надо отдать им должное, оба были одеты чисто и даже с некоторым шиком: толстяк – в джинсы и тенниску, а красавчик – в летний светлый пиджак и хорошо выглаженные брюки.
Миронова села за свой письменный стол и сказала снова:
– Слушаю
– Понимаете, Нина Антоновна, – сказал толстяк и опять покрутил в воздухе своей пухлой рукой, которая, казалось, просто физически не могла находиться в состоянии покоя больше двадцати секунд. – Наши фамилии Данкевич и Баранов. Я – Натан Данкевич, а мой партнер – Марк Баранов. Мы оба менеджеры, антрепренеры. Мы увидели вас в кино – как вы за десять уроков можете научить людей говорить по-английски…
– Начать говорить… – поправила Миронова, внутренне поражаясь этим диким в СССР словам – «партнер», «менеджер», «антрепренер». Не с луны ли они свалились? Или это розыгрыш ее студентов?
– Да, конечно, начать… – Рука Данкевича всплеснулась в воздухе так, что даже пальцы шлепнулись друг о друга. – Но больше и не требуется! Понимаете, Нина Антоновна, сейчас в Москве есть огромный спрос именно на это начать. Сотни людей готовы заплатить любые деньги, чтобы быстро, за десять уроков, заговорить по-английски. Вы, конечно, знаете, кого мы имеем в виду…
– Кого? – спросила Миронова, она понятия не имела о таком неожиданно массовом интересе москвичей к английскому.
Толстяк посмотрел на красавчика в некотором затруднении, а тот, тут же перехватив инициативу, свернул разговор с прямого курса:
– Собственно говоря, это не важно, кого мы имеем в виду. Я бы даже сказал, что вам и не нужно этим интересоваться. Мы берем на себя всю организационную работу. Мы соберем вам любое количество групп – десять, двадцать – сколько вы назовете. И любое количество студентов в этих группах – сорок, пятьдесят – сколько вы скажете. Вы даете им десять уроков за десять дней и за каждого ученика получаете сто рублей. Посчитайте – четыре группы в день, минимум – тридцать человек в группе. За десять дней ваш гарантированный заработок – 12 тысяч рублей.
– И – никаких расходов! – добавил Данкевич. – Машина, которая будет вас возить, место для занятий – все наше. – И он снова встряхнул рукой.
– Кто вы? – негромко спросила Миронова, уже начиная догадываться, о каких студентах идет речь.
– Вы уверены, что хотите это узнать? – спросил Данкевич, явно переводя на русский стандартную английскую конструкцию.
– Yes, I do, – сказала она.
– Well… In this case, – сказал Баранов. – Мы отказники. Но все отказники протестуют, выходят на Пушкинскую площадь, объявляют голодовки, пишут письма в ООН… А мы – нет. Мы не боремся с советской властью, не беспокойтесь. Мы бизнесмены. И мы смотрим на любую ситуацию только с точки зрения бизнеса. Сегодня у определенной группы людей есть огромный спрос на знание английского языка. А лучший в стране преподаватель этого языка – Нина Антоновна Миронова. Мы сводим учителя и учеников и – все. Ни нас, ни вас не интересует, зачем этим людям английский язык. А по вашему методу, как мы видели в кино, вам даже не нужно знать их фамилий! И даже денег вы у них брать не будете – все сделаем мы и все деньги уплатим вам авансом. А вы – только учитель! Понимаете?
Она поняла. Эти два молодых наглеца, конечно, самые настоящие белые
– Почему вас не выпустили? – спросила она. Данкевич пожал плечами, развел руками и одновременно сложил свои пухлые губки в такой невинный бантик, что Миронова даже рассмеялась.
– Вообще, – сказал он, – мне отказали «по режимным соображениям». То есть я был в армии. Но клянусь, я служил в музыкальном взводе, да и то лишь два месяца. А потом меня комиссовали из-за плоскостопия…
– А мне отказали «за нецелесообразностью», – сообщил Баранов. – Что это значит – узнать невозможно. Но на мне нет никакой секретности, я свободный художник. То есть поэт. Трижды поступал в Литературный институт, но… Срезался на истории, вы понимаете?
Это она понимала. В МГУ кафедра истории тоже срезала на вступительных экзаменах всех абитуриентов-евреев. Правда, бездарным и неграмотным это давало возможность объяснять свой провал на конкурсе государственным антисемитизмом. А такой наглый красавчик, как этот Баранов, и не может быть талантливым поэтом, поэтов рождает страдание…
Тут ход ее мыслей прервал свист чайника на кухне.
– Будете чай пить? – спросила она у гостей.
– О, конечно! С удовольствием! – сказал Данкевич, поднялся с кресла и бесцеремонно заходил по ее кабинету походкой подпрыгивающего пингвина.
Боясь, что своими всплескивающими руками он обязательно что-нибудь заденет и разобьет – китайскую вазу, африканские маски, глиняные скульптурки из Южной Америки, – Миронова поспешно налила на кухне два стакана чая, поставила на поднос сахарницу и вазочку с вафлями и тут же вернулась в кабинет. Но, слава Богу, эти «бизнесмены» ничего не разбили, хотя – опять же без спроса – открыли дверь на балкон и курили там, не обращая внимания на то, что весь дым шел с балкона в комнату.
– Прошу вас, ребята… – Она поставила поднос с чаем на журнальный столик и сказала: – Значит, так, господа. Сейчас у меня двухмесячный отпуск, но даже во время этого отпуска я периодически должна бывать в университете. Поэтому в июле я смогу провести только четыре группы, в августе – шесть. По два занятия в день – не больше. И в каждой группе – не больше десяти человек.
– Двадцать! – тут же сказал Баранов.
Она покачала головой:
– Исключено! Слишком большая нагрузка. Данкевич быстро затряс в воздухе левой рукой, отчего пальцы застучали друг о друга, словно костяшки на счетах. Потом, произведя мысленный подсчет, сморщил свое толстое лицо в недовольной гримасе и объявил:
– Двенадцать учеников в каждой группе, иначе этот бизнес нерентабелен.
Она посмотрела сначала на одного, потом на другого. Черт их знает, какие у них расходы и какие доходы, – она в таких делах ничего не понимала.
– Я согласна не на сто рублей с ученика, а на восемьдесят. Но учеников пусть будет десять в группе…
– Нет! Это неправильно! – решительно сказал Баранов и даже отсек ее предложение повелительным взмахом руки. – Вы должны получать у нас больше любого московского частного учителя! Ровно в два раза больше! Это наш принцип! Двенадцать учеников – тысяча двести рублей, десять групп – двенадцать тысяч. Ровно на новую «Волгу» и – никаких скидок!
Еще там, на кухне, когда она сама прикинула в уме, что может за два месяца пропустить сто учеников и заработать аж десять тысяч, ей это показалось фантастикой, наваждением, утопией. Но этот Баранов говорил о таких деньгах столь спокойно и уверенно, словно они уже были у него в кармане.