Люди советской тюрьмы
Шрифт:
И я лишь прохрипел в бессильной ярости:
— Эх, ты, бревно тюремное…
Два обеда после стойки я не тронул, но третий съел с жадностью. Еда вызвала у меня новый приступ жажды. Я заметался по бетонному мешку, а потом начал колотить в дверь, требуя воды. Надзиратели на мой стук не обращали никакого внимания и воду принесли не скоро, в "положенное" для этого время. Теперь я пил ее маленькими глотками, растягивая до следующей порции и, таким образом, обманывая жажду.
Мои силы постепенно восстанавливались, опухоль на ногах спадала, мускулы и кости
Глава 7 СОЦИАЛЬНО-БЛИЗКИЕ
Свой последний обед в бетонном мешке я доел наспех. Только что опустил ложку в "баланду", как надзиратель прохрипел через "очко":
— Давай, собирайся! С вещами.
— Куда? — спросил я.
— Там узнаешь. Давай, не задерживай!.. Собирался я недолго. Сунул недоеденный кусок хлеба в карман, поднял с пола пиджак, нахлобучил на голову кепку. Вот и все сборы.
Дальше началось уже ставшее привычным для меня путешествие: тюремный коридор, "воронок", автомобильная скачка по кочкам. Спустя вероятно полчаса я очутился в новом и еще не знакомом мне тюремном двор, а затем перед железной дверью камеры без номера. Она открылась и, переступив порог, я остановился в изумлении.
В камере было то, от чего я давно отвык: два окна и дневной солнечный свет. Лучи солнца, через окна под потолком, падали двумя косыми столбами на пол. Мириады пылинок весело и задорно плавали и кружились в них.
Из созерцания этого давно невиданного зрелища меня вывели человеческие голоса. Я огляделся вокруг. Передо мною довольно просторная комната с двумя кроватями, кафельной печью в углу и парашей у двери. Посредине ее — стол и две длинные скамейки, вделанные в цемент пола. На кроватях и возле них лежат потрепанные матрасы. Одна половина стола занята баком с водой, кужками и немытыми мисками, на другой — валяются разбросанные игральные карты.
В камере находилось полтора десятка людей, хотя места здесь хватило бы не меньше, чем на полсотни заключенных. Они обступили меня и забросали непонятными вопросами:
— По какой бегаешь? Из чьей хевры? На каком деле засыпался?
Я с недоумением пожал плечами. — Не понимаю. Что вы хотите сказать?
— Да он контрик. Не видите, что-ли? Разуйте-полтинники, братишечки, — протянул звучный, но сипловато-простуженный баритон.
В то же мгновение несколько рук быстро и ловко ощупали меня, залезли в карманы и провели по швам пиджака и брюк. Их прикосновения были еле заметны и почти неощутимы.
— А ну, покажь, братишечки, что с его выгребли, — опять протянул простуженный баритон.
— Пайка да тряпка. Больше ничего нету.
— Он голый, как последняя сявка.
— Пустой. Без монеты.
С испугом и удивлением всматривался я в физиономии окруживших меня людей. Они совсем непохожи на обитателей камеры "упрямых". Там были изможденные, с выдающимися скулами и обрюзгшими щеками и подбородками лица "тюремного", т. е. желто-синеватого и землистого цвета и мутные глаза с выражением страха, тоски и безнадежности. Здесь "тюремный цвет" только слегка тронул довольно упитанные физиономии, и не согнал с молодых
Среди заключенных камеры особенно выделялся обладатель простуженного баритона: кряжистый, приземистый старик лет шестидесяти, широкоплечий и на вид очень сильный, с буграми мускулов на длинных обезьянних руках и голом до пояса торсе. Его руки и грудь сплошь покрывали синяя татуировка и короткая седая шерсть. В рисунках татуировки переплетались флаги и паруса, якори и спасательные пояса, обнаженные женщины и китайские, драконы. Левый глаз старика прикрывала черная кожаная повязка, из-под которой, по изрытой оспой щеке, тянулся к массивному подбородку большой шрам; правый глаз смотрел внимательно, остро и насмешливо. Тонкие, бледные губы кривила лениво-презрительная усмешка.
Один из заключенных показал ему содержимое моих опустошенных карманов: кусок хлеба и грязный носовой платок.
— Пайка — дело святое. Положь на место! А каэра проиграйте в колотушки, — приказал старик.
Кусок хлеба моментально очутился в моем кармане. "Проигрывать" меня, т. е. мою одежду в карты заключенные отказались:
— У него такая роба, что хуже ее сменку во всей камере не сыщешь…
При первом же взгляде на всю эту кампанию я понял, что меня, случайно или намеренно, перевели в камеру "бытовичков", т. е. арестованных не за политические, а за "бытовые" преступления.
Впрочем, в настоящий момент меня заинтересовали не столь обитатели камеры, сколько бак, стоящий на столе. Там была вода. Приступ жажды вспыхнул пламенем в моей груди. Растолкав заключенных, я бросился к столу, схватил кружку и, зачерпнув ею воду, стал жадно пить. Одну за другой я опорожнил четыре кружки и вздохнул с облегчением. Впервые за много дней жажда, наконец-то, была утолена.
Заключенные смотрели на меня, выпучив глаза. Камера наполнилась возгласами и вопросами изумления:
— Глянь, как водой заряжается!
— Вот это конь! Вроде непоеного мерина.
— Стой, контра! Больше не пей! Лопнешь.
— Тебя из Сахаринской пустыни в кичман вкинули?
— Воды никогда не зырил?. Обернувшись к ним, я коротко объяснил:
— Мне мало давали пить. Жажда замучила. Одноглазый подошел ко мне вплотную и спросили
— Ты где сидел?
— В секретке, — ответил я.
— Долго?
— Не знаю… Какой сегодня день?
Мне назвали число и месяц. Я подсчитал:
— Всего 32 дня.
И невольно подумал:
"Неужели так мало? Мне казалось, что в бетонном ""мешке" прошли целые годы".
Одноглазый продолжал расспрашивать:
— Все время в секретке был?
— Нет.
— Где же еще?
— На стойке.
— Сколько?
— Восемь суток.
— Признался?
— Нет…
Гримаса удивления и недоверия скользнула по губам одноглазого старика.
— Покажь ноги! — резко и повелительно бросил он. Я приподнял брюки. Он взглянул на мои ноги, с которых еще не сошла опухоль, и удовлетворенно кивнул головой.