Люди советской тюрьмы
Шрифт:
Корчась от боли, старший продолжал командовать нам и энкаведистам, мешая слова команды с отборной руганью:
— Ложись, так вашу! Стреляй, так вашу! В штыки! Камера наполнилась частыми хлопающими выстрелами, щелканьем пуль о стены и едким пороховым дымом. Федор, хватаясь обеими руками за простреленную грудь, медленно и тяжело опустился на пол. Яшка, зажимая рану в боку, стрелял уже не целясь. Притиснув к стене рослого парня в голубой фуражке, Петька душил его. Двое раненых заключенных растянулись на матрасах. Остальные, в том числе
Выстрелы смолкли. В наши тела уперлись острия штыков. Петьку Бычка тоже прижали штыками к стене, вместе с задушенным им парнем, которого он не выпускал из рук. Еле держась на ногах, старший энкаведист подал последнюю команду:
— Одевай на них браслеты!
Держа нас под угрозой штыков, энкаведисты заворачивали нам руки назад и сковывали их наручниками. Некоторые урки сопротивлялись. Их били прикладами винтовок. Федор сипло кричал:
— Братишечки! Ежели, кто живой вырвется, пришейте зырянина! Он, сука, стукнул! Его работа! Приказываю пришить!..
Старосту вытащили в коридор первым. Вслед за ним увели Петьку и Алешу, затем на руках вынесли Яшку. Я вышел в коридор пятым. Двое энкаведистов быстро поволокли меня вперед, подхватив под скованные руки.
— Куда ведете? — спросил я.
— Скоро узнаешь, — ответил один из них.
— Ш-ш-ш! Не разговаривать! — шикнул на меня другой и больно ткнул дулом нагана в бок.
Глава 14 НАСТОЯЩИЕ
Куда меня вели, а затем везли, я узнал, вопреки обещанию энкаведиста, не особенно скоро. Сперва меня повели по длинным коридорам, потом по тюремному двору и, наконец, повезли в таком знакомом и так надоевшем "воронке". Перед посадкой в него браслеты с моих рук сняли.
По тряске и скачкам автомобиля я быстро и привычно определил, что, выехав из тюремных ворот, мы промчались несколько кварталов по каменистой мостовой и свернули на мягкую, гладко укатанную дорогу.
Вспомнив, что несколько грунтовых дорог ведут из города к балкам у подножья горы Машук, я мысленно начал прощаться с жизнью. В дни массовых казней, когда в городских тюрьмах нехватало для этого места, энкаведисты расстреливали людей и закапывали их трупы в машукских балках. По чекистской терминологии это называлось "отправить под Машук нюхать фиалки". Основания же для казни меня были налицо:
— участие в вооруженной попытке побега.
Однако, самое ближайшее будущее показало, что мое прощание с жизнью несколько преждевременно. Мы проехали, не останавливаясь, часа два, а то и больше; балки расстрелов должны были остаться уже далеко позади.
Итак, куда же мы все-таки едем?
Вопрос: "Куда?" заключенные советских тюрем задают конвоирам и надзирателям очень часто, но почти никогда не получают на него ответа. Впрочем, редкие исключения из этого тюремного правила бывали.
"А вдруг мне посчастливится "нарваться"
"Предлог" стоял у меня в ногах: вместе со мной, в кабинку "воронка", втиснули бидон с бензином. Его крышка была привинчена неплотно, бензин расплескивался и нестерпимо вонял. Я попробовал прикрутить ее плотнее, но без ключа, конечно, не смог. От бензиновых испарений, в тесном, маленьком и почти герметически закупоренном ящике, у меня начала сильно болеть и кружиться голова. Я заколотил кулаком в дверцу кабинки.
— Чего психуешь? — спросил из-за нее равнодушный голос конвоира.
— Уберите бензин! Я задохнусь от него. Откройте дверь! — потребовал я.
— Тоже мне телячьи нежности. Потерпи, покудова приедем.
— Куда приедем?
Конвоир коротко посоветовал мне:
— Заткнись, покудова приклада не получил. Пришлось "заткнуться", т. е. замолчать. Спорить не имело смысла. В НКВД так заведено, что конвоиры, транспортирующие заключенных, становятся владыками их жизни и могут не только избить, но и пристрелить "при попытке к побегу".
Потерпев неудачу в "беседе "с конвоиром, я решил поговорить с соседями. В кабинках справа и слева от меня были люди. Оттуда слышались шорохи, вздохи и кашель. Я начал тихонько постукивать ногтем в правую стенку кабинки, передавая соседу буквами тюремной азбуки:
— К-у-д-а м-ы е-д-е-м? О-т-в-е-ч-а-й-т-е.
— Н-е з-н-а-ю, — стуком ответил он. Из левой кабинки последовал такой же ответ… Прошло, вероятно, еще часа два и "воронок" остановился. Тяжелые сапоги конвоиров затопали по металлу в проходе между кабинками; хлопнула открывшаяся дверца одной из них и резкий зычный голос, откуда-то снаружи, ворвался в автомобиль:
— Давай выходи! Быстро!
Мне стало очень жарко и сейчас же холодно. Все чувства и мысли подавила одна: трагическая и безнадежная:
"Отмучились. Выводят на… расстрел".
Но смерть, в который уж раз, отошла назад и ожидаемая трагедия превратилась в мелкую тюремную прозу. Зычный голос скомандовал кому-то:
— Оправляйся скорее! Других не задерживай!.. Спустя несколько минут вывели меня. Вокруг была тьма степной ночи. Моросил осенний дождик, до того мелкий и частый, что в лучах автомобильных фар, вырезавших из мглы кусок дороги, казался легкой и тонкой, чуть дрожащей серебристой занавесью.
Подняв лицо вверх к дождливому небу, я, с жадностью, полной грудью глотал свежий, приятно-влажный воздух. К сожалению, надышаться вволю мне не дали. Голос энкаведиста, бывшего, видимо, начальником конвоя, у самого моего уха зычно вспугнул ночную тишину:
— Чего стал? Оправляйся! Я не удержался от вопроса:
— Все-таки, куда вы нас везете?
Энкаведист обозлился и заорал:
— Ну, чего ты все время на пулю нарываешься? Контра назойливая! Попытку к побегу захотел? Так мы ее тебе устроим!