ЛюГоль

Сегида Лариса

Как и многих детей на земле, ее пытались лишить жизни на втором-третьем месяце еще в материнской утробе. Одни называют такую акцию убийством и расклеивают в публичных местах плакаты с разрезанной на куски розовой головой младенца на черном фоне, иные борются за право женщин на свободу распоряжаться собственным телом и чужой жизнью, проклинают неразвитость медицины и ханжество общества, вмешивающегося в личное дело каждой будущей матери. Неизвестно, кто более прав, но, быть может, то, что сам ребенок или хотя бы его дух

не участвуют в принятии такого экстремального решения «быть ему или не быть», и порождает массу проблем, в которые оказываются втянутыми и виновные, и сопричастные, и сторонние.

В те годы с контрацепцией в стране Аи было туго. О спиралях не слыхивали, презервативов было не достать, вот про колпачки и спринцевания с лимоном сразу после полового акта во всех консультациях трещали и в журналах «Здоровье» писали. Лето, романтика, любовь на песке и спринцовка с кислым раствором в сумочке…

– Так сколько тебе, милочка? – спросили Аину маму, еще пока что потенциальную маму, в кабинете гинеколога районной консультации.

– Девятнадцать.

– И что ж ты хочешь? Проститься с беременностью раньше срока?

– Я не доучилась в институте, зачем мне ребенок в таком положении?

– Беременность первая? Ага. Ясненько. Ну, давай спрогнозируем, помечтаем. Вот вычистят тебя. Последствия первого аборта ты наверняка знаешь. Бесплодность дальнейшая и так далее.

– Знаете, вы меня не стращайте. Вы так всем говорите, меня подруги подготовили.

– Потому и говорим, что к разуму вас, дурочек, призываем. Ты же к нам через месяц-другой потом снова беременная придешь.

– Как это снова? Как это беременная?

– А что ж ты думаешь? После аборта либо бесплодие зарабатывают, либо опять беременеют. А там уж рожают или под нож. Если будут кроить тебя периодически, то ты вовсе не родишь.

Аины клеточки внутри живота ее матери затаили дыхание в ожидании приговора. Мясной комочек, ставший впоследствии Аей, съежился, задрожал, прижался всей своей маленькой липкой массой к теплой, родной плоти. Он почувствовал волнение своего дома, своей чудной пещеры, с которой совсем не хотелось расставаться. Если бы сомневающиеся мамы слышали голоса таких комочков, пожалели бы они их сильнее самих себя в те невыносимые минуты принятия решения?

– Знаете, я пойду. Подумаю чуточку.

– Во-во, это лучшее, что ты можешь сейчас сделать. А надумаешь аборт – придешь по этому адресу через десять дней.

Мама не явилась туда, а Ая росла и формировалась в ее животе. Надувалось мамино пузо, отец бравировал им перед дружками и подружками с пивной кружкой в забегаловке, со стаканом портвейна за дворовым столиком, с бокалом шампанского в ресторане «Центральный» в окружении порхающих, влюбленных в его смазливость и харизму официанток. А мама терпела и млела, списывая его алкогольную пристрастность на юную бесшабашность. Аин папочка таскал

Аину мамочку повсюду. Ее мучил токсикоз, а он заливал ее страдания горячительными напитками, но только в свое горло. Бывало, сваливался на лавку, сраженный дозами, она караулила его сон, прикрыв животом любимого от докучливых блюстителей порядка, и тем самым спасала его от медвытрезвителя.

«Ничего-ничего, вот родится ребенок, все образумится. Отцовская ответственность как-никак нагрянет, просушит его проспиртованные мозги. Я кислород потом перекрою», – так думала, в это верила, этим успокаивала свое рыдающее сердце Аина мамочка, замерзая на городских скамейках весенними вечерами, держа под животом отключенную от мыслительного процесса голову папочки. Оба мечтали. Она, желая поскорее освободиться от бремени и разрушительной тяги к алкоголю объекта своего обожания, он же, плавая на зыбкой пленочке сивушных масел жизненно необходимого ему допинга, о нескончаемости коего он заклинал свой кошелек и пока еще присутствующее в его теле здоровье.

Последнюю ночь перед своим рождением Ая провела в материном животе за городом, на бабушкиной даче, куда за свежим воздухом ее отец вывез супругу и, выполнив столь благородную миссию, накачался портвейном. Там, на древней довоенной софе его и оставила мама, почувствовав схватки и бесстрашно шагнув в кромешную темень августовских садов. До проезжей части на ощупь, перебирая колья заборов, предстояло преодолеть получасовой путь по извилистым гравийным дорожкам дачного товарищества. Аю уже манил огромный мир, она ворочалась и нещадно лупила пятками и кулаками мамины внутренности, но мамино состояние тревоги сигнализировало Ае об опасности ее катапультирования в тот момент. Ая слышала непривычную частоту ударов маминого сердца, ее мольбы и стоны, звучащие в Аиных ушах, как рокот волн. Ая чувствовала материны тяжелые, быстрые движения, и Аина прыть приостыла. Она отсрочила свое рождение на два часа и появилась перед затуманенным взором мамы в стерильных руках акушерки.

Отца сия новость настигла к вечеру. Весь двор родильного дома слушал его возгласы, начиненные извинениями рыцаря и плаксивой радостью алкоголика. Мама не подходила к окну, а он слал букет за букетом, которые срывал на клумбах, что-то кричал, пел, к восторгу десятков других мамочек, чьи мужья удостоили их более скромными дифирамбами.

– Вот это любовь!

– Гляньте, он всю ее палату цветами завалил!

– А говорит-то как! Заслушаешься! А симпатичный какой! Знаете, на этого белобрысого парня из американских фильмов похож. Как же его? Рэдфорд, что ли? А она даже не глянет, дура. Такого уведут – глазом моргнуть не успеет. Ишь подвиг совершила – родила, теперь гордая вдруг стала. Ну, напился парень, так ведь от счастья, а не просто так. И речи умные, хоть и спьяну, льются. Стихи читает!

Конец ознакомительного фрагмента.