Люсьена
Шрифт:
— Это правда. Замолчим. Вон подходит мой поезд. Убирайтесь! У вас нет желания броситься под него вместе со мной? В таком случае, убирайтесь! Убирайтесь, говорю вам!
Я увидела огонек, рождавшийся в конце линии, еще совсем крохотный; но от одного того, что он двигался, он становился больше всех стоявших здесь фонарей — как снаряд, пущенный прямо на нас с горизонта.
И едва улавливаемый ухом рокот, который сопровождал его, казался не менее страшным, чем те непрерывные раскаты грома,
Тогда я уцепилась за Цецилию, стала тащить ее назад и мне удалось прижать ее к фонарю. И не заботясь о том, режет или нет ее спину угол фонарного столба, я судорожно схватилась двумя руками за железные прутья и зажала тело Цецилии между своей грудью и фонарным столбом.
Она отбивалась, она изо всей силы упиралась обеими руками в мою грудь; а в это время серо-зеленые глаза спешили излить на меня всю накопившуюся в ней ненависть.
Поезд громыхал. Так как я была повернута к нему спиной, то я не могла удостоверится, не движется ли он на нас, прямехонько на нас. Я не смела надеяться, что ему удастся удержаться на рельсах, что маленького выступа рельс будет достаточно для отведения его страшной массы на полметра в сторону. Я чувствовала, как он обрушивается своей тяжестью на мои плечи, сокрушает как былинку и нас, и нашу слабую опору. Но эта паника, охватившая мое тело, заставляла мои пальцы еще яростнее сжимать железные прутья.
Потом свист и грохот, задрожала земля, локомотив, как дом, со своей красноватой топкой, огни и лязганье вагонов — и мысль, что каждая дверца вагона способна скосить нас.
Цецилия плюнула мне в лицо.
Наконец, прошел багажный вагон, увлекая за собой красный огонь; и шум поезда обратился вдруг в печальное, как смерть, завывание, но он удалялся и уже не был страшным.
Я отпустила Цецилию. Я вытерла плевок на своем лице. Я стала плакать. Цецилия схватила мои руки, сжала их, поднесла к губам. Кисти моих рук болели.
Цецилия выпустила их.
— О! Это совсем не в благодарность вам! — сказала она мне.
Я взяла ее руки в свою очередь.
— Вы должны поклясться мне, что больше не повторите этого.
Она смотрела в мои глаза, увлажненные слезами.
— Хорошо. Обещаю вам.
— Серьезно обещаете?
— Да… обещаю серьезно.
Потом я сказала ей:
— Что это за поезд? Я не знала его.
— Оттого, что вы никогда не переходили полотна в этот час. Это номер 14. Экстренный. Но ход у него хороший.
— Теперь мы должны возвратиться, и живо. Что должны были подумать там, в столовой?
Мы пустились обратно через рельсы. Цецилия осторожно вела меня. Она сказала мне:
— Мы незаметно поднимемся в мою комнату. Вы немножко освежите водой свои глаза. А мне, пожалуй, тоже нужно бы поправить свою прическу.
Мы
Пока мы приводили себя в порядок, Цецилия сказала мне:
— Не находите ли вы, что можно быть немного друзьями после этого?
Лицо ее никогда не казалось мне таким молодым, так освободившимся от своей жесткости.
— Подойдите ко мне, Цецилия, я хочу поцеловать вас.
Она охотно ответила на мой призыв. Обнимая меня, она сказала мне на ухо:
— Теперь мы квиты, не правда ли?
Мы спустились в столовую в тот момент, когда остальное общество уже вставало из-за стола и готово было перейти в гостиную.
— Ах! Вот и вы! — сказал г-н Барбленэ. — А мы уже начали беспокоиться. Ничего серьезного?
— Мадемуазель Люсьена почувствовала некоторое недомогание. Мы с ней немного прошлись по свежему воздуху. А затем она одну минутку полежала в моей комнате.
Пьер смотрел на нас с тем выражением, которое было у него в день нашей встречи с Цецилией, когда он разбирал надпись на улице Сен-Блез.
Госпожа Барбленэ тоже посмотрела на нас, но с таким видом, точно желала сказать, что, хотя она не верит нашим словам, однако не склонна вмешиваться в наши маленькие секреты. Что касается Марты, то я думаю, ее заинтересовал и уязвил ее сердце единственно только факт моей прогулки с Цецилией и моего пребывания в ее комнате.
Цецилия продолжала:
— Папа, не находите ли вы, что перед тем, как покинуть столовую, и по случаю обстоятельств, — она не могла удержаться от того, чтобы насмешливо не подчеркнуть слово, — вы должны раскупорить бутылку шампанского, того, что вы выписали в прошлом году?
— О, это превосходная мысль, — сказал папаша Барбленэ, который только и ожидал, чтобы хвастнуть сокровищами своего погреба. — Нужно послать за ним служанку.
— Но, папа, пошлите Марту. Служанка и так достаточно занята сервировкой кофе в гостиной. Марта отлично сумеет найти. Кроме того, это доставит ей удовольствие. Не правда ли, Марта?
Марта не протестовала, но, подымаясь со стула, посмотрела на меня с некоторым упреком, как если бы слова ее сестры были задуманы нами совместно.
Перед тем, как она дошла до двери, Цецилия успела еще сказать:
— Марта будет так рада сама принести шампанское, которое мы выпьем… в честь предстоящей помолвки мадмуазель Люсьены и нашего родственника Пьера… Потому что дело идет к этому, не правда ли?
1922