М.Ф.
Шрифт:
– Се се…
– Да, сегодня. После второго представления. Я воспитана кальвинисткой методисткой, ты, bach, ни в какой вере не воспитан. Твоей религии я не знаю, geneth. Да нам теперь говорят, все едино, сам папа ходит в capel, так что Понго, то есть отец Костелло, с радостью сделает это сегодня. Надо нам приготовиться. У тебя, девушка, есть, конечно, белое платье, а у Лльва есть хороший костюм. Поставщикам надо сказать.
Катерина вскочила теперь на ноги, маниакально оглядываясь (что можно было принять за радость) в поисках выхода не просто из комнаты или из дома, но из всей этой пространственно-временной капсулы, трепетавшей в континууме здравого смысла. Эйдрин сказала:
– Вы оба должны демонстрировать сейчас любовь, благодарность и радость. Блаженствовать
Я схватил Катерину, спрятав ее потрясенное лицо у себя на плече. Она тряслась и тряслась. Я кивнул хитрому Устроителю Всех Вещей, который в углу потолка замаскировался под паука.
– Что ж, – трагически молвила Эйдрин, – я счастлива.
Глава 16
– Я хочу сказать, считай это театром, простым продолжением цирка. Братья и сестры раньше изображали влюбленных. Бет и Боб Гринольф играли Ромео и Джульетту в Принсис-тиэтр в Манчестере, в Англии, году приблизительно э-э-э в 1933-м. Конни Чаттерлей и егеря Мэллорса в сценической версии уморительной проповеди Лоренса играли Гилберт Циммерман и его сестра Флорейс. По-настоящему совершали все действия, причем голые, с гениталиями, увитыми цветами, и прочее. Разумеется, гораздо позже 1933-го.
– Ох боже боже, в какую же ты нас беду втравил.
– Скоро – может быть, завтра, может быть, даже сегодня, сможем разъехаться по отдельности, то есть, я имею в виду, если ты мне денег одолжишь. Полиция не позволит себе ударить в грязь лицом, не представив – через приличный промежуток времени, как бы охватывающий потаенное мастерство и прилежность, – того или иного лидера кружка. Возможно, с самим президентом решат, кто это должен быть. Может, министр образования расколется и признается; крупный процесс, общая чистка, президент осиян новой славой. И окажется, что министр образования, вольномыслящий или вольный каменщик, сам устроил взорванное поддельное чудо, чтоб заставить молчать истинное.
– Ты наделал черт черт черт…
– Ты же знаешь, что это несправедливо.
Я взял из-под совы денег, сходил через дорогу в «Йо-хо-хо, ребята» за бутылкой «Feileadhbeag» (произносится «филибег»), шотландского виски, производимого в Порт-оф-Спейпе, и стал его пить. Я был разговорчив, в приподнятом настроении.
– Но что это значит, что доказывает?
– Возможно, конечно, что будет единственный возможный кандидат, – наш кандидат. Что значит? Что доказывает? А, сегодняшнее дело. Наивно, в самом деле. Никто ведь не думает жениться на своей сестре. Если я на тебе женюсь, значит, ты мне не сестра. Значит, я ее сын, Л лев. И как Л лев, покидаю ее с молодой женой. А потом все будет спасено, в том числе честь. Не смогут же они насильно принудить к завершенью супружеских отношений, хотя, может быть, попытаются.
– Супру супру…
– Я сумею сыграть, а ты сможешь? Лучше выпей еще. Лучше хихикай, чем так, как сейчас.
Сейчас она осунулась и дрожала, тряслась всем жирным телом, как, наверно, хотя я, конечно, его не купил, ее излюбленный студель; жирное лицо обвисло, словно толстая нога в тесной туфле. Я продолжал:
– Что касается меня, ситуацию вполне можно назвать интересной. За два дня в чужой стране я обрел мать в виде говорящей по-валлийски Царицы Птиц, которая меня пугает…
– Меня тоже пугает.
– Может быть, но ты не видела, как пикируют ее проклятые ястребы. Один неверный шаг, и летят. В глаза целят.
– Ох боже боже боже.
– Такой у них номер. Еще выпей виски. Дальше, несколько часов я провел в тюрьме, нашел в садовом сарае произведения величайшего неизвестного художника, и в меня стрелял задающий загадки специалист по епископу Беркли с львиной мордой.
– Ох боже, до чего гадкий вкус.
– Значит, думай о гадком вкусе, и ни о каких других гадостях. Самое интересное, что нынче вечером цирковой клоун должен женить меня на собственной сестре, – о которой я впервые услышал в прошлое воскресенье, а встретил во плоти вчера, – и передо
– Ты чудовище.
– Может быть, по спасу тебя от кровавых клювов.
– А потом, еще она. С ней проблема. Просто не просыпается.
Она, конечно, мисс Эммет имела в виду. Мы с Катериной сидели в комнате мисс Эммет по обеим сторонам от ее постели. Комнатка красивая, чистая, но загадочно увешанная обрамленными репродукциями, не имевшими ни памятной, ни эстетической ценности. Были среди них фотографии самых обыкновенных буковых листьев, как бы заросших плесенью. Было нечто похожее на советский плакат времен Второй мировой войны с изображеньем рабочих и солдат, марширующих плечом к плечу под огромной звездой; головы у солдат были почему-то больше, чем у рабочих. Был грубый акварельный рисунок золотой рыбки в банке, только, кажется, не репродукция, а оригинал, – работа Катерины, давно умершего меня? Был как бы архитектурный чертеж проектируемой фабричной коробки. Была реклама пластмассовой мебели, любовно вставленная в рамку, словно драгоценное произведенье искусства. Ничего этого не видя, мисс Эммет крепко спала, и, по-моему, здоровым сном. Проснется ли она исцелившейся от шока, после которого все твердила да да да да? Разумеется, ей лучше спать. А вдруг она проснется в паше с Катериной отсутствие и побежит, здоровая, но по-старчески слабоумная, в полицию с тем, что сделала, по ее убеждению, вчера вечером? Я должен похоронить проклятый труп, однако не сейчас, когда буйствует солнце, когда люди субботним днем сидят в соседних садах.
– Что нам с ней делать? – спросила Катерина.
Я абсолютно серьезно сказал: разбудить и дать еще снотворного.
– Ох, ты ужасный и невыносимый.
Насколько умна или насколько глупа Царица Птиц? Если она уверена в моем самозванстве, тогда уход ее, в результате чего я остался до вечера наедине с Катериной, – чистый гнусный подвох. Она знала, я знал, и терпеливо старался, чтобы Катерина знала, что любая наша попытка спрятаться в городе или добиться привода в полицию за какой-то сознательно совершенный проступок докажет мое самозванство, будет означать мою, Катерипину, еще чью-то причастность, в лучшем случае, к похищению, в худшем – к ликвидации ее сына. Предполагалось, что мы с Катериной терпим в гостиной истинный ад, глядя в ужасе друг на друга, когда отводим глаза от часов (кстати, с кукушкой, молчавшей птичкой, прятавшейся за двойной дверцей), пока мухи атакуют холодное мясо на кухонном столе. Если, с другой стороны, она признает меня истинным Лльвом, а эту девушку (до чего невероятно) моей любимой, тогда просто любезно оставила жениха и невесту целоваться, обжиматься, мечтать под луной о грядущих солнечных радостях, чтоб тем временем – отменив доктора, и, при всей нелюбви к вождению машины, самостоятельно приехав обратно, – сообщить хорошие новости мистеру Дункелю и цирковой труппе, включая птиц.
Катерина сказала, что проголодалась, и спустилась на кухню, пока я пил «Филибег» и почти прикончил небольшой запас синджантинок. Она вернулась с красной пачкой рафинада, и я на миг подумал, будто это для того, чтобы заставить мисс Эммет очнуться, сунув ей кусок в рот, – разумеется, такой способ применяется для возвращения диабетиков к сомнительной мирской сладости после комы, вызванной нарушеньем обмена веществ. Сои ее по-прежнему казался здоровым сном от аспирина. Сахар Катерина принесла для себя. Хрустела, хрустела, и говорит:
– И мясо там внизу ужасное. Полно чего-то белого, кишмя кишит. Фу.
– Почему ты его не выбросила?
– Не мое это дело. Ты купил, ты готовил, ты ел.
– Ты тоже ела.
– Только маленький сандвич. Я хотела студель и меренги, а ты, эгоист, не купил для меня. Ни для мисс Эммет.
– Не будь ты такой чертовой эгоисткой, приготовила бы чего-нибудь, вместо того чтоб жрать сахар, как какая-то толстопузая прожорливая кобыла.
– Мне такой разговор не нравится.
– Говорю, как хочу.