Мадрапур
Шрифт:
– Вам не кажется, что у Шеви есть некоторая склонность к садизму?
– Нет, – говорит Мишу и замолкает, поскольку ей нечего больше сказать.
– И, однако, – говорит Мандзони, – все эти трупы…
– Ну и что, – говорит Мишу.
Видимо, это должно означать, что от полицейского романа ничего другого ждать не приходится. В это мгновенье миссис Банистер, повернув элегантную шею, обращает в сторону Мандзони свое удивительное лицо, которое сейчас еще больше напоминает маску японского воина, и бросает на него короткий испепеляющий взгляд. Счастье Мандзони,
– Но, в общем, это достаточно страшно – вся эта кровь, – говорит Мандзони.
– Достаточно, – говорит Мишу.
Из ее книги выскальзывает фотография, Мандзони проворно подбирает ее, бросает на нее быстрый взгляд и, возвращая ее Мишу, вполголоса говорит с наигранным великодушием:
– Какой красивый парень.
– Это Майк, – с признательностью говорит Мишу.
– Майк? – лицемерно переспрашивает Мандзони, словно Мишу произносит это имя впервые.
– Да вы знаете, – говорит Мишу. И добавляет с легким движением в сторону viudas: – Тот, кого эти дамы называли моим «женихом».
Черный глаз миссис Банистер вспыхивает и тотчас же исчезает в щелках раскосых век. Хотя Мишу наверняка не имела никакой задней мысли, она, по существу, присоединила ее к старухам, и перед кем!
Однако, когда миссис Банистер отвечает Мишу, все черты ее лица уже обрели прежнее выражение и в голосе звучат ласковые нотки. Нет, она не совершит ошибки, не станет нападать на Мишу, тем более в разгар недвусмысленных заигрываний Мандзони.
– Да что вы, Мишу, – говорит она тоном любящей старшей сестры. – Я вовсе не так старомодна, как вы думаете! Когда я была в вашем возрасте, у меня был не один жених – у меня их было несколько.
После чего она делает паузу, склоняет голову к плечу и, глядя на нас сверкающими глазами, небрежно бросает:
– В том смысле, в каком вы сейчас это понимаете.
– My dear! – говорит, вздымая вверх руки, миссис Бойд.
Свои японские глаза миссис Банистер устремляет на нас – на правую половину круга, но мы только стенка, которая должна отослать мяч тому, кому он в действительности предназначен. И траектория его рассчитана точно, хитроумно и дерзко. Миссис Банистер хорошо знает: ничто не делает женщину такой привлекательной в глазах мужчин, как ее признание в том, что она их любит.
Даже мы, стенка, начинаем смотреть на миссис Банистер другими глазами.
И именно эту минуту мадам Мюрзек, с ее талантом делать все невпопад, выбирает для того, чтобы ринуться в атаку.
– И вы этим хвастаетесь! – ликуя говорит она, видимо полагая, что нашла в панцире уязвимое место, тогда как панцирь миссис Банистер составляет одно целое с кожей.
Уверенная в нас – которых она только что околдовала, признавшись в собственных слабостях, – миссис Банистер принимает новый вызов довольно беспечно и не торопится продолжать наступление; она даже позволяет себе роскошь немного отступить.
– Это должно вас, наверно, шокировать, – говорит она с волнующими модуляциями в голосе, – но
Говоря это, она смотрит на нас, изгибая шею с такой восхитительной грустью, словно ее упущенные возможности – это мы. И, невольно уступая ее тщеславному задору и в то же время покоренные ее милыми ужимками, все мы уже у ее ног. Включая Карамана, который забывает в эту минуту о воспитании, которое он получил у святых отцов. Как отличается, как разительно это все отличается от тех грубых приемов, к которым, соблазняя нас, прибегает мадам Эдмонд. Что же касается эротического воздействия, то светская дама и здесь даст проститутке сто очков вперед.
– Какой цинизм! – с возмущением восклицает Мюрзек, и она, конечно, права, но права с той точки зрения, про которую всем нам очень хочется забыть.
– Я полагаю, – говорит миссис Банистер, незамедлительно используя против нее именно тот аргумент, в котором Мюрзек усматривает свою основную опору, – я полагаю, что среди ваших достоинств вы числите также и добродетель.
И мы все чувствуем в эту минуту, что добродетель не входит в кодекс хорошего тона.
– У меня в самом деле есть нравственные устои, – сухо говорит Мюрзек.
И все ждут, все просто надеются, что миссис Банистер спросит сейчас, как сочетаются эти нравственные устои с ядовитой злобой, которую на наших глазах Мюрзек выплеснула на Мишу. Но миссис Банистер не расположена снова привлекать наше внимание к своей трогательной сопернице и еще того менее – давать Мандзони новый повод для умиления по поводу этой бедняжки. Для атаки она выбирает другой плацдарм.
– Что же, – говорит она со спокойной дерзостью, – ни одного поклонника? Ни самой крохотной слабости? Ни одной связи? Ни даже минутной потери самообладания наедине с подругою детства?
Примечательно, с каким коварством, а быть может, и с какой проницательностью миссис Банистер выдвигает сапфический вариант как один из наиболее правдоподобных.
– Эти предположения только характеризуют вас самое, – отвечает Мюрзек.
Ответ в общем-то достаточно сильный, но весь эффект которого она тут же портит, добавляя:
– Я должна вас разочаровать: у меня никогда никого не было, кроме мужа, который скоропостижно умер.
В конце концов, вполне может статься, что у нее в самом деле никогда никого, кроме мужа, не было, но почему ее голос на слове «скоропостижно» дрогнул? Вообразить Мюрзек влюбленной невозможно, а безутешной вдовой и подавно.
Миссис Банистер это чувствует, поднимает к небесам свои сорочьи глаза, вновь опускает их, метнув сообщнически взгляд на нас и, тихо вдохнув, вполголоса произносит:
– Укокошили.
– My dear! – говорит миссис Бойд.
– На что вы намекаете? – грозно вопрошает Мюрзек.
– Ни на что, – с полнейшим бесстыдством говорит миссис Банистер.
И, что уж действительно предел наглости, после всех вопросов, которые она сама же и задавала на эту тему, добавляет:
– Ваша личная жизнь меня не касается.