Мадрапур
Шрифт:
Как только она покидает свое место, Пако поднимается, нетвердыми шагами пересекает правую половину круга, дрожащей рукой берет одеяло, которое бортпроводница оставила в кресле, и, ни слова не говоря, неуверенными движениями прикрывает им ноги Бушуа. Сначала мне кажется, что Бушуа ничего не замечает, ибо он не смотрит на своего шурина и не говорит ему «спасибо». Однако через минуту я вижу, как его скелетоподобная рука схватывает одеяло и натягивает до самого горла.
Я оставляю шляпу в кресле и в свою очередь не без труда встаю. К моему большому удивлению, сидящий справа от меня Блаватский поднимает голову и слабым голосом,
– Куда это вы идете?
– Хочу предложить бортпроводнице свою помощь.
– Она в вашей помощи не нуждается.
– А я – в ваших советах, благодарю вас.
При всей краткости этой перепалки она меня утомила, и до galley я добредаю покачиваясь, тяжело дыша и с мучительным ощущением скованности во всех суставах. Бортпроводница стоит, обхватив обеими руками металлическую кружку, в которую погружен электрокипятильник. При виде меня она слабо улыбается благодарной улыбкой, но удивления не выражает. Она не перестает дрожать, вся, от головы до ног, и говорит мне едва слышным голосом, желая, видимо, объяснить, чем она здесь занимается:
– Вода еще недостаточно нагрелась.
Я гляжу на ее длинные тонкие пальцы, судорожно сжимающие кружку, и говорю:
– Не забудьте вовремя убрать пальцы. А то сами не заметите, как обожжетесь.
Она кивает головой, а я продолжаю:
– Нужно также дать пассажирам какую-нибудь еду. Это поможет им согреться.
Она снова кивком подтверждает свое согласие и, указывая головой на дверь позади нас, говорит: «Там», – говорит одними губами, ни единого звука не вылетает у нее изо рта.
Это не стенной шкаф, как я полагал, а нечто вроде холодной кладовки, и меня поражает огромное количество припасенных здесь продуктов, неизмеримо больше того, что требуется, чтобы кормить пятнадцать человек на протяжении пятнадцати часов полета.
Я, как умею, готовлю подносы и ставлю их на тележку, а бортпроводница смотрит на меня своими зелеными глазами; она по-прежнему дрожит, не двигается с места и ни слова не говорит, и руки ее все так же приклеены к металлической кружке. Я взглядываю на воду, она уже покрывается рябью. Я поспешно говорю:
– Уберите руки. Вы сейчас обожжетесь.
Она словно не слышит. Живут и говорят только ее глаза, она вся как будто превратилась в ледышку, утратила всякую волю. Я захожу ей за спину, хватаю за запястья и с силой отрываю руки от кружки. Я успел как раз вовремя – ее ладони уже начинают краснеть. С легким вздохом она приникает ко мне, откидывает голову назад и беспомощно кладет ее мне на плечо.
Оказавшись так близко к ней, но не испытывая никакого желания, я особенно остро ощущаю, что меня затопила нежность. Я не выпускаю ее запястий, держу ее в кольце своих рук и думаю лишь о том, чтобы так продолжалось вечно, чтобы я вечно ее обнимал, ничего другого мне и не нужно, меня ничуть не тревожат мысли о грядущем, которые так часто отравляют нам настоящее. Без единой мысли в голове, сохраняя лишь ту крупицу сознания, которая позволяет мне чувствовать себя счастливым, я гляжу прямо перед собой поверх ее золотистых волос. При этом я смутным и, однако же, довольно внимательным взглядом слежу за металлической кружкой, где вода уже начинает кипеть. Несмотря на туман в голове, я все же отмечаю странное противоречие между этим бурленьем кипящей воды и безмятежностью своей души, ибо на сей раз я чувствую, что
Не знаю почему, но лучшим мгновениям жизни неизбежно приходит конец, и чаще всего по нашей собственной воле, как будто мы сами себе враги. Бортпроводница не делает ни малейшего движения, чтобы высвободиться из моих объятий, я сам от нее отстраняюсь. Я наливаю в чашку с растворимым кофе немного кипятка и протягиваю ей.
– Нет, – говорит она лишенным всякого выражения голосом. – Я не буду пить первой, прежде чем не выпьют пассажиры.
– Все-таки выпейте, – настаиваю я. – Вам необходимо скорее прийти в себя, хотя бы для того, чтобы их обслужить.
Она слишком слаба, чтобы сопротивляться, и, когда она берет у меня чашку, я растворяю в кипятке немного кофе и для себя. Бок о бок, прикасаясь друг к другу бедрами, обратив друг к другу лица, мы молча, маленькими глотками пьем кофе, обхватив обеими руками большие горячие чашки.
Наверно, включился кондиционер: я чувствую, как мою голову обтекает поток теплого воздуха. Я положил себе в чашку три куска сахара и тонкой струйкой втягиваю в себя сквозь зубы горячую сладкую жидкость. Одновременно я смотрю поверх чашки на бортпроводницу, на ее зеленые бездонные глаза. Я чувствую, как все мое существо властно тянется к ней, и меня сверлит недоуменный вопрос: почему она так доверчиво подчиняется мне, такому уроду? Ох, нет, спрашивать об этом я ее не буду! Бесполезно. Я ее знаю. В искусстве уходить от прямого ответа у нее нет равных.
Я вкатываю тележку в салон первого класса и помогаю бортпроводнице раздать подносы. По мере того как мы продвигаемся вдоль кресел, я с удивлением замечаю, что за время, пока мы отсутствовали, расположение пассажиров в круге претерпело некоторые изменения.
Христопулос устроился в конце правого полукружия в освободившемся кресле индуса, освободив в свою очередь место справа от Пако, которое заняла Мишу, должно быть, чтобы спастись от Мандзони. Робби, которому это бегство на руку, поспешил захватить кресло Мишу по левую сторону от итальянца, а мадам Эдмонд, привязанная к Робби парадоксально идиллическими узами, о которых я упоминал, передвинулась на одно место, чтобы по-прежнему сидеть с ним рядом, и оставила свободным кресло слева от бортпроводницы.
Пассажиры встречают нас с благодарностью, и только миссис Банистер высокомерно замечает:
– Вас произвели в чин стюарда, мистер Серджиус?
Я не знаю, что подумать об этом неожиданном выпаде, и вместо ответа бросаю на нее не слишком приветливый взгляд. Но за оружие хватается Робби – и даже не столько в мою защиту, сколько ради того, чтобы осадить мою обидчицу. Он наклоняется вперед, чуть вправо, чтобы видеть миссис Банистер, и говорит:
– Я полагал, что с уходом мадам Мюрзек замечания подобного рода прекратятся.
И поскольку миссис Банистер не удостаивает его ответом, добавляет с коварной проницательностью:
– Вам следовало бы привыкнуть к мысли, что мужчины, которые вас не интересуют, сами могут интересоваться кем-то другим.
Удар попадает в самую точку.
– Мне хотелось бы, чтобы вы знали, – парирует миссис Банистер, и ее длинные ресницы рад японскими глазами яростно трепещут, – что в этом плане уж от вас-то я никогда ничего не ждала.
– Тогда не напускайте на себя такой вид, будто вас обманули, – с откровенной злобой отвечает Робби.