Мафия
Шрифт:
Он заполнил бланк протокола допроса свидетеля и попросил Карапетяна собственноручно написать объяснение по поводу своей «болезни». Когда тот исполнил это, Чикуров сказал:
— Еще один вопрос, Сурен Ованесович: что вы думаете об убийстве Пронина? Ну, вашего сторожа?
— Ой-ой, — простонал допрашиваемый. — До сих спор спать не могу! Так и стоит перед глазами этот ужас!
— Как вы думаете, за что его убили? Кто?
— Даже не могу себе представить, у кого могла подняться рука на этого тихого, безобидного человека…
— А почему его труп положили
— Странный вы человек, товарищ Чикуров, — поцокал языком Карапетян. — Это я должен у вас спросить: почему?
— Может, вас кто-то о чем-то предупреждал?
— Меня? — испуганно повторил Сурен Ованесович.
— О-о ч-чем? — вдруг стал он заикаться.
— Это и хотелось бы знать.
— Лично я ничего не знаю, — отвел глаза в сторону Карапетян.
В них стояла такая мука, что Чикурову стало его жаль.
На этом допрос был завершен.
Мне позвонил первый секретарь горкома партии Валентин Борисович Голованов.
— Захар Петрович, найдется полчасика для беседы?
Я посмотрел на перекидной календарь — вроде срочных встреч не было.
— Найдется.
— Подскочи ко мне и прихвати с собой этого москвича, ну, следователя.
— Хорошо.
В. неофициальной обстановке с Головановым мы на «ты», потому что были, можно сказать, земляками. Он родом из соседнего поселка, а с его двоюродным братом Яковом, тем самым заместителем секретаря парторганизации, и вовсе из одного села.
Когда я сказал Чикурову, что нас ждут в горкоме, он спросил:
— Небось по Киреевскому делу?
— Скорее всего…
Здание горкома — в трех минутах ходьбы. Шикарный дворец из розового туфа и стекла. Не чета прокуратуре, которая давно требует ремонта, но у южноморских строителей все не доходят до этого руки…
Голованов встретил нас в своем роскошном кабинете с наборным паркетом, усадил в кожаные кресла.
— Уж извините, что оторвал от работы, но дело неотложное. Понимаете, нужно решать вопрос о партийности Киреева.
Мы незаметно переглянулись с Чикуровым.
— Как, товарищи? — нетерпеливо спросил секретарь.
— Партийность — не наша прерогатива, — сказал Игорь Андреевич.
— Решать в отношении Киреева — право партийных органов, — поддержал я следователя.
— Но у нас нет материалов. Ясности, так сказать…
— Значит, придется немного подождать, когда следствие внесет ясность, — спокойно произнес Чикуров.
— Насколько я понял, — несколько раздраженный ответом Игоря Андреевича, произнес секретарь, — у вас, как следователя, ее тоже нет. — Он повернулся ко мне. — Тогда возникает вопрос к вам: как можно сажать человека с партбилетом? К тому же презумпция невиновности… Что скажете, прокурор?
— Прокурор дает санкцию, если убежден в ее необходимости и когда есть для ареста все основания, — ответил я.
— Основания? — сурово вскинул брови Голованов. — Так ведь только что товарищ следователь выразился предельно откровенно: полной убежденности нет. — Он даже не посмотрел в сторону Чикурова. — Товарищи, дорогие, оглянитесь вокруг!
— Защищать закон, — сдержанно ответил я на его горячую филиппику. — И общество. Между прочим, не только от обвинительного, но и от освободительного уклона. Да-да, уважаемый Валентин Борисович, освободительного тоже. Он стал разрастаться, как бурьян. И еще неизвестно, что страшней. Впрочем, это все равно, как если бы медики спорили, что лучше: чума или холера.
— Странные речи слышу от вас, — покачал головой секретарь. — Словно вы не смотрели по телевидению первый Съезд народных депутатов и прессу не читаете…
— Читаю. Лучше, мол, освободить десять виновных, чем осудить одного невиновного…
— А вы не согласны?
— В отношении людей никакая арифметика не подходит, — сказал я. — Хотелось бы задать вопрос сторонникам формулы, которая, как я понял, вам так нравится. Лучше ли будет обществу, если десять избежавших наказания убийц отправят на тот свет десятки ни в чем не повинных граждан?
— Не надо, — поморщился Голованов. — Не надо стращать. Сколько лет нас стращали и под этим видом оправдывали массовые аресты и уничтожение миллионов честных людей. Время винтиков прошло. Теперь никаким абстрактным теоретизированием нельзя прикрывать осуждение хоть одного, слышите, одного-единственного безвинного. Это трагедия! В этом вы хоть солидарны со мной?
— Солидарен, — кивнул я. — Но почему именно сейчас? Всегда была трагедия!
— Но сейчас особенно. За каждую такую трагедию взашей нужно гнать следователя, прокурора, судью! — распалялся Голованов. — Судить, всенародно! Чтоб другим было неповадно. Не так ли?
— Не будем обсуждать очевидное, — сказал я. — Но хочется заметить и другое: как всегда, мы перегибаем палку. Сейчас, может быть, надо больше думать о другой болезни, охватившей правоохранительные органы, — перестраховке. Это может обернуться страшной бедой для общества. Прежде всего резким ростом преступности. Что, кстати, уже видно невооруженным глазом. Один только пример. Вдумайтесь: из ста взяточников сегодня привлекается к ответственности лишь два!
— Откуда у вас такие цифры? — мрачно посмотрел на меня секретарь.
— Данные специалистов опубликованы, — ответил я. — Есть и другие показатели, не менее тревожные. Из правоохранительных органов скопом уходят квалифицированные кадры. Как правило, самые опытные и принципиальные. Боюсь, Валентин Борисович, если так пойдет и дальше, люди, чьи права и жизнь станут охранять такие, кто только думает, как бы подольше усидеть в своем кресле и оградить, простите, задницу от ударов прессы и начальства, пошлют нас всех подальше и сами возьмутся за борьбу с преступниками. Как это сделали в Горьком и других городах, где созданы рабочие отряды самообороны. Не хотел бы я дожить до этого…