Маг
Шрифт:
Она нахмурилась.
– Много цветов растет вон там, в той части, – она подняла руку и указала на восток, вдоль проспекта, где дворец Найла.
– Далеко отсюда?
– Мили две или три.
Найл повернулся к Дравигу.
– Ты знаешь ту часть города?
– Нет. Дела никогда меня туда не заводили. Та часть совершенно нежилая.
– Я бы хотел туда наведаться. Составишь мне компанию?
Паук без особой охоты согласиться. Найл снова повернулся к Сидонии:
– Мне надо взять туда и тебя. Прошу явиться во дворец сегодня в два часа.
С ясного синего неба теперь вовсю светило солнце; снег не
На шее у Найла был медальон – отражатель мысли, подарок после первого визита в Белую башню. Это было устройство для координирования ментальных вибраций мозга, сердца и нервного узла, усиливающее сосредоточенность и восприятие. Став правителем, Найл мало-помалу перестал его носить. Сила воли, как он теперь считал, вызывается интуицией. Сегодня же он надел медальон для особой цели. В тот первый визит в башню вещица пригодилась для запоминания карты города; помогла усвоить ее так четко, что теперь можно было воссоздать в деталях, едва прикрыв глаза. Основной сектор восточной части именовался «индустриальной зоной» – название, сбивающее с толку Симеона с Дравигом, да и самому Найлу не вполне понятное. Из уроков истории в Белой башне он уяснил, что индустрия – это производство и изготовление товаров; слышал и о периоде Промышленной революции. Но вот уж почти дошли, а вокруг – куда ни глянь, ни закопченных цехов, ни высоченных заводских труб. Во всяком случае, здания здесь даже ниже, чем в центре города.
Изжелта-серая дорога, по которой они сейчас шли, смотрелась на удивление новой, будто вчера проложенной. Во второй половине двадцать первого века асфальт и бетон уступили место смеси каменной крошки и пластмассы, затвердевающей в вещество наподобие мрамора, только более прочное и износоустойчивое. Потому-то дорога и тротуары по обе стороны не давали ни намека на износ. То же самое и дома, магазины, офисы – в гораздо большей сохранности, чем в центре города. Все здесь казалось аккуратным, тщательно продуманным, но на удивление безликим.
Примерно через милю деловая часть сменялась небольшими жилыми домиками – типовыми, из красного кирпича, каждый с небольшим палисадником. В свое время монотонность здесь оживляли лишь затейливые узоры, обрамляющие окна и двери. Теперь вокруг домиков буйно разрослась зелень; кое-где она взобралась и на крышу – в одном месте (надо же!) дерево проросло сквозь дом и пробило стволом шиферную плитку; сучья теперь затеняли крышу. Найла распирало от любопытства забраться и осмотреть один из таких домиков – интересно, как там жилось их прежним обитателям? – но было некогда: через пару часов начнет смеркаться.
Прошли еще одну милю, и пейзаж вдруг резко изменился. Первым делом, когда отдалились на полмили от кирпичных домиков, в глаза стали бросаться яркие цветовые оттенки.
Судя по карте, это и было начало индустриальной зоны, но здания выглядели так, будто предназначались для карнавала или парка аттракционов: и треугольные, и кольцом, все из яркого кирпича, и ни одно не выше двух этажей; крыши в основном – изумрудно зеленая с яркими крапинками плитка. Как и вокруг
Среди растений преобладали толстые ползучие побеги, с широкими глянцевитыми листьями в зеленую и желтую крапинку, среди цветов – алые, раструбами, чаши. Тут и там среди этой массы проглядывали пальмы, такие как в Дельте. Зрелище впечатляло странной экстравагантностью – все равно что занавес, размалеванный шутом.
Когда подошли ближе, стало ясно, что запах здесь соответствует прекрасному виду: благоухание жимолости, сирени, роз, можжевельника и гиацинтов сливалось с приятным запахом, напоминающим свежескошенное сено. Последний раз таким многообразием веяло в Дельте; Найл вспомнил, и стало как-то неуютно. Но когда Сидония двинулась среди кустов, с видимым упоением погружая лицо в чаши цветов, Найл тоже не удержался, и нашел аромат изумительным.
– Ты здесь раньше когда-нибудь бывала? – спросил он у Сидонии.
– Да. – Ему показалось, что она скользнула робким взглядом по Дравигу.
– И здесь всегда вот так?
– Да, наверное, – сказала она неуверенно.
– Тогда почему сюда так редко ходят? Вон какая красота.
– Потому что… – она глубоко вдохнула из алой чаши, – потому что когда слишком много удовольствия, то нехорошо.
Под удивленным взглядом Найла женщина вспыхнула. И можно понять почему: служительница ведь, дисциплина и самоконтроль – предмет гордости. А от таких запахов возникает трепетное томное желание расслабиться, уступить… Да, такой настрой был бы явно не по нраву паукам.
Изучал растения и Симеон, но только отстраненным взором ботаника.
– Почему они, интересно, растут вот так среди зимы? – спросил Найл. – Их что, солнце заставляет думать, что это весна?
Симеон недоуменно развел руками.
– Уж и не знаю. В первый раз с таким сталкиваюсь.
– Даже в Дельте?
– С Дельтой не путай. Там почти у каждого из растений красота служит коварной приманкой.
– А ты уверен, что у этих – нет?
– О, конечно же, нет, – сказала Сидония; голос кроткий, мечтательный, сама лелеюще поглаживает алую чашу, как какого-нибудь ручного зверька. – Какая же это приманка?
Найл перевернул медальон на шее – внимание сфокусировалось как под увеличительным стеклом – и тут же убедился, что она права. Было что-то трогательно невинное и кроткое в многообразии этих запахов. Интуиция подсказывала, что опасаться нечего.
– Ты когда-нибудь видел, чтобы растения цвели среди зимы?
– Чтобы так, нет, – Симеон изучал один из толстых глянцевитых листьев. – Ты видишь, листья вечнозеленые, – он пощупал лепесток оранжевого цветка, похожего на любопытной окраски розу. Найл сделал то же самое: упругий, мясистый. – Такой, похоже, устоит и против ветра.
Найл повернулся к Дравигу.
– Ты знаешь что-нибудь об этих цветах?
– Мои сородичи равнодушны к подобным вещам, – чувствовалось, что паучище слегка подтрунивает; Найл уже не раз замечал за Дравигом эдакое чопорное чувство юмора.
– Но ведь не случайно же эти цветы понасадили здесь среди зданий? – спросил Симеон.
Найл почему-то подумал о том же самом. Вблизи здания смотрелись так, будто построены для детской площадки; яркие цвета и затейливые узоры вызывали то же любопытное, светлое чувство.