Маковое Море
Шрифт:
Материнский инстинкт взыграл столь мощно, что если б не страх перед возможным конфузом, заставлявший узлом сплетать ноги, приказчик тотчас кинулся бы на палубу, дабы собою прикрыть Нила от града палочных ударов. И можно ли считать совпадением, что именно Захарий остановил руку субедара, не убоявшись признать в осужденном знакомца? Ноб Киссин чувствовал в себе соединение двух ипостасей любви, на какую способна одна Тарамони: матери, взыскующей приласкать блудного сына, и того, кто жаждет преступить границы сего мира.
Приказчика так растрогала встреча двух людей, подноготную которых знал
Днем, когда все желудки откликались на корабельную качку, переносить трюмную духоту и вонь помогала мысль, что с каждым мигом все ближе конец путешествия. А вот ночные стоянки отнимали это утешение, ибо тигриный рев и кашель леопардов, доносившиеся из окрестных джунглей, нагоняли дикий страх даже на тех, кто был лишен всякого воображения. Хватало и таких, кто распускал слухи и стравливал людей друг с другом. Самой первостатейной сволочью был Джагру, которого выперли из родной деревни, уставшей от его баламутства. Нрав его вполне соответствовал скособоченной роже с выпирающей челюстью и налитыми кровью глазами, однако ловко подвешенный язык и смекалка завоевали ему кое-какой авторитет среди молодых и доверчивых гирмитов.
В первую ночь и без того никому не спалось, но Джагру принялся рассказывать о маврикийских джунглях, стращая тем, что самых юных и слабых пустят на приманку для диких зверей. Голос его, разносившийся по всему трюму, насмерть перепугал женщин, особенно Мунию, которая залилась слезами.
В жаркой духоте страх, точно заразная лихорадка, охватил гирмитов, и Полетт сообразила: надо что-то срочно предпринять, иначе разразится паника.
— Хамош! Тихо! — крикнула она. — Слушайте меня! Все, что он говорит, — баквас, вранье! Не верьте пустым бредням! На Маврикии нет диких зверей, только птицы и лягушки! Еще козы, свиньи и олени, завезенные человеком! На всем острове ни одной змеи!
Нет змей?!
От удивительной новости плач смолк, и все взгляды обратились к Полетт. Вопрос, у всех вертевшийся на языке, задала Дити:
— Как это — нет змей? Разве бывают такие джунгли?
— Бывают. На островах.
Джагру не сдавался:
— Ты-то откуда знаешь? Кто поверит бабе!
— Я прочла об этом в книге, которую написал человек, долго живший на Маврикии, — спокойно ответила Полетт.
— В книге? — хохотнул Джагру. — Во брешет, сука! Ты хоть одну букву знаешь?
Тут взвилась Дити:
— А почему бы ей не знать? Она дочь брамина, он и обучил ее грамоте.
— Брехня собачья! — завопил Джагру. — Обожрись своим говном!
— Что? — Калуа лишь привстал, но уже уперся головой в потолок. — Что ты сказал моей жене?
Злобно надувшись, Джагру молчал, а все его подпевалы сгрудились вокруг Полетт:
— Змей нету, верно? А какие там деревья? И рис растет? Правда?
С другой стороны переборки напряженно слушал Нил. Сквозь отдушину он частенько разглядывал переселенцев, но до сих пор Полетт ничем не привлекла его внимания: всегда под накидкой, среди других женщин она выделялась только темными
Слова Дити заставили его внимательнее присмотреться к Полетт. Если эта женщина и впрямь получила образование, он должен знать ее родителей или кого-то из родственников. Среди бенгальских семейств очень немногие обучали дочерей грамоте, и те, кто на это отваживался, непременно состояли в каком-нибудь родстве с Халдерами. Калькуттские дамы, которые могли похвастать хоть каким-то образованием, были наперечет и хорошо известны в его кругу, но ни одна из них открыто не призналась бы во владении английским — этот порог еще не пересекли даже самые либеральные семьи. И вот еще одна загадка: все городские образованные дамы происходили из зажиточных семейств, и потому казалось невообразимым, чтобы их отпустили в плавание вместе с переселенцами и осужденными. Но вот одна такая здесь — кто же она?
Дождавшись, когда расспросы угаснут, Нил приложил губы к отдушине и сказал на бенгали:
— Надеюсь, тот, кто столь учтив к собеседникам, не воспротивится еще одному вопросу?
Изящная фраза и благородный выговор тотчас насторожили Полетт; она сидела спиной к камере, но сразу поняла, кто говорит, и догадалась, что ей устраивают какую-то проверку. Полетт знала, что ее бенгали отличает легкая вульгарность речников, подцепленная от Джоду, и потому, тщательно подобрав слова, ответила в том же стиле:
— От вопроса вреда нет; если ответ известен, его непременно дадут.
Усредненность выговора не позволяла определить, откуда она родом.
— Позвольте справиться о названии упомянутой книги, — продолжил Нил. — Той, что стала кладезем информации об острове Маврикий.
— Я запамятовала. Разве это столь важно?
— Чрезвычайно. Я перерыл свою память, однако не нашел в ней книги на нашем языке, содержащей подобные факты.
— На свете так много книг, — отразила выпад Полетт. — Разве все упомнишь?
— Верно, все не запомнишь, — согласился Нил. — Однако число книг, отпечатанных на бенгали, пока не превышает пары сотен, и некогда я гордился тем, что владею ими всеми. Вот что меня заботит: неужто какую-то я пропустил?
— Упомянутая книга еще не издана, — нашлась Полетт. — Это перевод с французского.
— Ах, вот как? Не соблаговолите ли назвать имя переводчика?
Смешавшись, Полетт назвала первое пришедшее в голову имя — конторщика, что обучал ее санскриту и помогал отцу в составлении каталога.
— Его зовут Коллинот-бабу.
Нил тотчас узнал это имя:
— Правда? Вы говорите о конторщике Коллиноте Баррелле?
— Именно о нем.
— Но я хорошо с ним знаком, он давно служит у моего дяди. Смею заверить, Коллинот ни слова не знает по-французски.
— Я хотела сказать, он помогал переводить, — поспешно исправилась Полетт. — Французу, Ламбер-саибу. Я же была ученицей Коллинот-бабу, и порой он давал мне листы в переписку. Вот так и я прочла книгу.