Маковый венец
Шрифт:
– О чем вы, Ваше Величество? Я счастлива быть рядом в дни, когда…
– Не надо, – Агнесс легко накрыла холодной ладошкой пальцы Гуннивы, сжимающие пуховку. – Я знаю. Тебе было так больно, а я… Я просто не знала, как поступить, на меня давили, вот и… Я понимаю.
«Ничего ты не понимаешь!»
Больше всего фрейлине хотелось смести со стола весь этот фарфор, стекло, лицемерные рожи карт, растоптать виноград и душистые притирания.
«Ничего ты не понимаешь! Ничего! Что ты можешь понимать, нецелованная, нетронутая? Что ты
Злая слеза была стерта, так и не сорвавшись с ресниц.
– Спасибо… Агнесс. Когда-нибудь я справлюсь. Переживу.
– Ты очень сильная. Я восхищаюсь тобой, правда.
Гуннива проглотила откровенную ложь с улыбкой.
– Ну, вот вы и готовы принимать герра Йохансона!
– Только внешне, – вздохнула Агнесс. – У меня внутри все дрожит. Пальцы немеют.
– Это нервы.
– Да, нервы, – она бросила быстрый виноватый взгляд на флакон темного стекла. – Знаешь, я слышала, тебе назначили некое лекарство… Которое унимает тревоги. И я подумала…
– Почему вы не обратились к вашему личному врачу? Он выпишет рецепт.
– Я не хочу, чтобы кто-то узнал о моем недомогании.
«Ты всего лишь не хочешь, чтобы твое имя трепали, как мое».
– Понимаю, – это слово уже успело набить оскомину, но Гуннива произносила его вновь и вновь. – Это «Настойка доктора Лау», ее делают из цветов мака и других трав.
– Звучит красиво. А как ее принимают?
– С величайшей осторожностью. Вам не следует употреблять больше четырех капель, чтобы снять напряжение. Их растворяют в воде или молоке, можно добавить немного патоки, чтобы не было противно на вкус.
– Я попрошу, чтобы мне ее доставили, – неуверенно протянула Агнесс.
– Чтобы вся ваша конспирация рухнула за минуту? – Гуннива позволила себе громко фыркнуть и поджать губы. – Возьмите мой флакон, мне он уже не нужен.
– Уверена?
– Более чем. Мы ведь подруги.
Королева порывисто поднялась с пуфа и обвила мягкими руками шею фрейлины. Справившись с удивлением, та сцепила пальцы на спине своей госпожи.
– Спасибо тебе! И прости, прости меня, – бормотала Агнесс. – Вокруг одни лицемеры. Я держусь изо всех сил, чтобы только они не разглядели, какая я на самом деле. Я бы ни на кого тебя не променяла, ни за что! И я скорблю вместе с тобой, пусть даже ты этого не видишь.
Спустя несколько минут, когда Гунниве удалось успокоить и выпроводить из своих комнат Агнесс Линдберг, она вновь села у зеркала.
В старинном стекле отражалось ее повзрослевшее лицо, все еще опасно-красивое, но уже не первозданно-свежее. Кончиками пальцев она очертила линию подбородка, уголки век, округлила полные губы и чуть потянула вверх кожу под изгибом соболиных бровей. Время еще есть, как и сказал дядюшка Эрих.
Место, ранее занятое флаконом темного стекла, пустовало. Как и место под ее сердцем.
Последний крик неистовой боли еще трепетал над
– Сейчас, сейчас, деточка!.. Сейчас-сейчас!
Шлепок, новый крик. Не ее. Сердитый, громкий вопль, режущий без ножа.
– Вот ты ж! Я уж чуть было со страху… Ты ж мой золотой! Ты ж мой прынцик ненаглядный!
Гуннива тяжело откинулась на подушки. Они были мокрыми. Горячая влага пропитала всю кровать: пот, кровь и прочие спутники женских мук. На несколько минут сознание покинуло ее.
– Ну, погляди, маманя, какой у нас тут наследничек!
Гуннива вздрогнула, приоткрыла веки. Нечто грязно-розовое дергалось в коконе белых тряпок на руках у повитухи, не прекращая голосить как маленький демон.
– Держи! Что смотришь, глупая? Руки-то протяни, вот так! Не укусит, зубов-то нет ишшо. Выпростай из рубахи титьку да сунь ему в рот. Вот! Слава Фрейе, здоровенький, большой! А хохолок какой черный! В папеньку?
Гуннива молча смотрела на притихшее существо, примостившееся на ее животе и приникшее к груди так естественно, будто форма ее тела была приспособлена именно для этого момента. Она смотрела на мягкий, будто защипнутый нос, слипшиеся глаза и клок черных волос, прилипший к большому щенячьему лбу, не до конца отмытому от ее крови.
Меньше всего ребенок походил на младенца-купидона, чьим изображением украшали настенные росписи. Но Гунниву это не разочаровывало. Она слишком устала, чтобы испытывать хоть что-то, кроме облегчения. Будто в такт ее мыслям, ребенок коротко фыркнул, не выпуская сосок из беззубого рта. Боль отступила и затаилась.
– Маленький тролль, – шепнула Гуннива, и губы сами растянулись в улыбку.
Время для нее остановилось. Она и ребенок дышали в едином ритме, как и много месяцев до этого. Ей было непросто: руки не привыкли к тяжестям, но Гуннива боялась сменить положение, чтобы не потревожить младенца. Она не замечала, как повитуха и горничные выдернули из-под нее кровавые простыни и подложили новые, как бренчал таз с водой, звякали инструменты, заворачиваемые в холстину. Все вокруг перестало существовать, и она даже ненадолго задремала.
Разбудил ее сердитый мужской голос с чужестранным акцентом, раздавшийся из-за полога:
– Это возмутительно! Кто впустил эту шарлатанку?!
В ответ ему раздался сбивчивый шепот старшей горничной.
– Я ехал всю ночь! У меня столичная практика, диплом Академии, – не унимался мужчина. – Как вы посмели?! А вы? Вы хоть руки помыли?! Инструменты продезинфицировали? Если герцогиня умрет от заражения, вас ждет тюрьма!
– А ты б еще дольше шарохался, – шипела в ответ повитуха. – Я рожениц сорок лет пользую, только дюжина младенчиков и померла! А молодух и того меньше.