Маковый венец
Шрифт:
О Луизе много трепались. Говорили, что у нее нет сердца, что она ненормальная. У них были на то основания: каждый видел, как она швырнула под ноги Борислава голову собственного брата. Но если сердца нет, то что же то стучит еле слышно, то колотится, как сломанный механизм под стеклянной мембраной хронометра? Что сжимается так болезненно, стоит нахлынуть воспоминаниям?
Люди превозносили пряничный образ, навязанный продавцами сладостей. Не вместилище человечности и любви – всего лишь мышца, узел волокнистой плоти, толкающий
Безумие объяснило бы ее поступок. Но что есть безумие, как не силки повторяющихся мыслей?
О, этих мыслей было много, они неслись по кругу каждую минуту, когда она бывала не занята ничем; они и утомляли, и придавали сил, разрушали и создавали ее заново.
Тысячи, тысячи, тысячи раз.
В них были Чайка, Доротея и Вендель. Их общий путь во тьму.
Всего нескольких слов хватило бы Доротее, чтобы предотвратить все это. Но она лишь улыбалась уголками точеных губ и качала головой. Наивная девчонка, надеялась спасти себя и Венделя от бандитской доли.
Одного письма, одной лишь краткой встречи хватило бы Чайке, чтобы объяснить свои намерения. Они с Луизой объединили бы усилия, но с открытыми глазами. А Борислав мог бы увезти свою женщину из Белой Усадьбы сразу после того взрыва, тогда брат бы нипочем не добрался до нее.
Чего не хватало Венделю, Луиза не могла понять. Может, того самого придуманного ювелирами и кондитерами сердца, которое сказочным образом не дает человеку стать монстром.
Его образ навещал Луизу чаще других. В ее рваных снах он был то живым, то мертвым. Однажды девушке даже привиделось, будто не она, а он запускает ей пальцы в волосы, заносит лезвие и рубит, рубит… Но истинным кошмаром были сны, в которых он казался любящим братом.
– Что же ты натворил, Вендель? Что мы натворили? – прошептала Луиза тающему туману.
Разум твердил, что он сам искал смерти, шел по ее следу. Если не Луиза, так кто-то другой сделал бы то же самое. Но никакого «другого» не было. Только она и дела рук ее.
Убийца, убийца, братоубийца. Слово, повторенное губами и в мыслях множество раз, обычно размывается, превращается в набор бессвязных звуков. Но этого не происходило.
Лишить человека жизни бывает легко, а осознать это – нет.
Луиза вдруг очнулась и поняла, что уже давно стоит, обхватив взмокшими ладонями щеки, натянув кожу. Безумие было где-то близко, всматривалось в девушку ее собственными глазами.
Холодно. Холодней, чем должно быть майским утром в Иберии.
Может, ее нынешняя жизнь была только сном разума в умирающем теле, может, считанные секунды наяву обращались иллюзорными месяцами? Иногда она думала, что если бы не Борислав, ей бы приходилось вскрывать себе кожу, чтобы убедиться в обратном. Он ведь так и сказал этой ночью: «ты будто мертвая». Но она посмеялась над ним и вновь утянула в свою бездну, в свой ледяной Хель.
В одну постель ведут разные пути. Их
Луиза потерла глаза, с усилием расправила плечи и направилась к большому ангару, одному из нескольких, наскоро сколоченных из еще не потемневших досок. Ей необходимо было поговорить хоть с кем-то нормальным. В квадратах окон желтел свет. Нильс в тот час спал крепким сном честного головореза, но были еще двое, кто не отводил глаз при встрече.
Охрана пропустила ее через пост без лишних вопросов, дверь не была заперта.
Толкнув ее, Луиза окунулась в запахи машинного масла, раскаленного металла и еще чего-то неживого, но почему-то уютного.
– Эй, полуночники! Все оторваться не можете от своей гранд-дамы?
Обычно в ангаре царили рабочий хаос и оживление, но в столь ранний час здесь можно было застать только Линкса и Рехта. Их вдохновенная возня с дирижаблями и их оснащением часто затягивалась за полночь, а то и до полудня.
«Хоть кто-то занимается тем, что любит» – подумалось Луизе.
Братья оторвались от чертежей на мелко-клетчатой бумаге, в несколько слоев покрывавших верстак.
– О, Луковка. Салют! Опять не спится?
– Не спится, – от старого прозвища потеплело в груди. – Даже не знаю, кто сейчас может спать.
– А, эта ваша так называемая решающая встреча, – забубнил Рехт, но Линкс его быстро одернул.
– Не слушай его. Мы понимаем, хотя нас там и не будет. Чего только стоило организовать ее!
– Да уж, – протянула Луиза.
Разговор не клеился. Она облокотилась на тиски, привинченные к верстаку, и принялась аккуратно перелистывать чертежи.
Шла война, в которой Луиза больше принимала участие головой, чем руками. Она знала об осадах и открытых сражениях, о штурме бывшего склада с боеприпасами, о нанятых корсарах, призванных выкрасть очередной груз оружия из Кантабрии. Она видела карты, присутствовала на совещаниях и сборах, читала списки убитых.
Поначалу ее снисходительно терпели, потом затыкали, а много позже начали прислушиваться. Пользуясь опытом налетов, Луиза помогала планировать диверсии бойцов Борислава и держала под контролем его письма, добавляя в них толику дипломатии – не хотела, чтобы Дон своей резкостью завел всех в волчью яму. Второго Венделя ей было не нужно.
Однажды им пришлось спешно перебираться в запасное убежище, потому что армия альгуасилов, регулярная, а потому весьма опасная, должна была нанести удар по территории Милошевича.
Тот, не сразу и нехотя, поделился своими истинными планами. Борислав хотел пронести идеи Мейера в Иберию, переделать страну по образу, который описывал бывший президент. Вот только Дон пошел другим путем: путем железных дорог, денег и наемных солдат. К чему это его приведет, Луиза не знала, и ей почти не было любопытно.