Малая Глуша

Галина Мария Семеновна

– Не знаю. – Он покачал головой. – Где-то там. – Он махнул рукой вбок, за кустарник. – Давайте я чемодан возьму.

Она заколебалась, и он спросил:

– Это тоже входит в испытание?

– Нет, – сказала она. – Нет. Это я сама. А вот вы врете, что у вас машина поломалась.

– Мне сказали, на своей машине нельзя, – признался он. – Нет, вы правы… не надо об этом говорить. Просто пойдем. Ладно?

– Ладно. – Она пожала пушистыми плечами. – Ладно.

Говорить было больше не о чем, он тащил ее чемодан; чемодан

сначала казался не очень тяжелым, потом очень тяжелым, а когда стал невыносимо тяжелым, лес неожиданно расступился. Дома Малой Глуши выступили из волокнистого мрака, похожие на огромных спящих животных, благодаря странной игре тумана казалось даже, что бока их вздымаются и опадают. Нигде не горело ни одного огня.

Ему стало неприятно, когда он представил себе, как стучится в какой-то дом, любой (наверное, крайний, тот, что ближе всего к лесу?), и кто-то, совсем чужой и незнакомый, открывает дверь и смотрит на них из мрака.

– Может, переночуем тут? – сказал он неуверенно. – Дождемся рассвета и уже тогда?

Воздух сделался неожиданно холодным и каким-то липким, но остаться здесь, снаружи, было не так страшно, как войти в незнакомый дом.

– Нет-нет, – сказала она шепотом. – Надо стучать.

– Как хотите.

Он направился к ближайшей хате, такой же черной и глухой, как остальные. Над ней, над самой трубой, висел бледный серпик луны, как это обычно показывают в кино. Окна были маленькими, темными и слепыми.

Он пошарил фонариком, луч уперся в крашеную дверь. Здесь не так, как в Болязубах, – сады и огороды, похоже, располагались на задворках.

У порожка лежал пестрый лоскутный половичок.

Он поднял руку и согнул пальцы, чтобы постучать.

– Как вы думаете, – сказала Инна шепотом, – кто нам откроет?

Я хочу сказать…

– Откуда я знаю, – сказал он сердито и ударил костяшками пальцев в дверь.

– Я боюсь, – жалобно прошептала Инна.

– Теперь это как-то бессмысленно. Я хочу сказать, в нашем положении.

За дверью раздался какой-то шум, шаркающие шаги, потом женский сонный голос спросил:

– Хто?

– Переночевать! – крикнул он. – Откройте.

– Хто там? – повторили за дверью.

– Скажите что-нибудь… – Он досадливо обернулся к Инне. – Чтобы женский голос.

– Мы из Болязубов, – сказала Инна тоненько. – Нам переночевать.

Дверь отворилась, и тут же в глаза ему ударил свет, такой яркий, что он с непривычки зажмурил глаза. Луч фонарика растворился в нем и пропал.

Тут у них есть электричество, в этой Малой Глуше, удивленно подумал он. Когда глаза приспособились, он увидел голую лампочку, свисающую на шнуре под потолком, да и свет был не такой яркий, как ему поначалу показалось; в лампочке он отчетливо разглядел красноватую нить накаливания.

Немолодая тетка, стоявшая в прихожей, была в длинной фланелевой рубашке в цветочек, в накинутом на плечи сером пуховом

платке.

Поверх платка лежала жидкая черная косичка. Она тоже оказалась похожа на Анну Васильевну; все они тут похожи на Анну Васильевну.

– Из Болязубов? – повторила она подозрительно.

– Так, – подтвердила Инна.

– Вот, за десять рубликов пущу, – подумав, сказала женщина. – На одну только ночь?

– Не знаю, – сказал он. – Это как получится.

– Ладно, – тетка подвинулась боком, пропуская их, – проходьте.

В комнате на столе, покрытом кружевной салфеткой, стояла ваза с бумажными цветами, в углу – старенький черно-белый телевизор

“Рекорд”, в который из другого угла смотрелась икона с пальмовой ветвью в руках и тусклым нимбом вокруг темной головы. Тетка на иконе тоже была похожа на Анну Васильевну. На второй иконе такую же ветвь сжимал в руках худой высокий человек с волчьей пастью и волчьими ушами.

Над иконами тоже красовались бумажные цветы. Горела лампадка; когда он присмотрелся, то понял, что лампадка тоже электрическая, трепещущий огонек в имитации фитиля бился, словно заключенная в стекло бабочка.

– Вы вместе или сами по себе? – спросила тетка.

– Ну, как сказать? Пришли вместе. – Он думал, как сказать половчее, чтобы не обидеть Инну.

– Кровать одна нужна, спрашиваю?

– Нет, что вы, – торопливо сказал он.

Ему было неловко.

– Тогда ты, хлопчик, лезь на горище, – сказала тетка.

Он беспомощно оглянулся на Инну.

– На чердак, – пояснила та, усмехнувшись бледными губами.

– Только гроши давай сначала, – велела тетка. От нее исходил какой-то чуть заметный запах нечистоты, словно бы прогорклого постного масла.

– Да, – сказал он. – Да, конечно.

Он вытащил бумажник из кармана и отсчитал десятку. Инна было уже начала рыться в своей поясной сумке-кенгуру, он остановил ее.

– Что вы, – прошептала она. – Неудобно.

– Ничего. Потом разберемся.

Он вдруг понял, что хочет спать просто оглушительно, глаза под веками чесались, словно кто-то с размаху швырнул ему в лицо горсть песка.

– Или вы сначала поесть хотите? – спросила тетка с сомнением.

– Нет, – сказал он. – Я – спать. Куда лезть?

– А вот. – Тетка кивнула на приставную стремянку в сенях. – Тамочки.

Залезешь, там таке розкладне лижко, оно старе, но ничего, спать можно. Тебе свечку, может, дать?

– Нет, – сказал он. – У меня есть фонарик.

Он оглянулся на Инну, она, поставив раскрытый чемодан у дверей в горницу, рылась в нем, шурша своими пакетами. Вдруг она показалась ему совершенно чужой, мало того, посторонней и неприятной, и он, так и не поняв, чем вызвано это острое чувство досады и неприязни, бросил рюкзак в сенях, рядом с какими-то разношенными резиновыми ботами, и полез по приставной лестнице на чердак.