Мальчик
Шрифт:
– Но ты задаешь глупые вопросы.
– Вовсе они не глупые. Ты ничего не понимаешь.
– Глупые. А главное, неконкретные. Разве можно спрашивать о том, почему существует мир?
– Можно.
– Нет, нельзя.
– Громов так бы не сказал.
– Громов? Этот тот, что жил в нашей квартире?
– Не он в вашей, а вы живете в его квартире.
– Мы
– Не выбыл, а уехал в Новосибирск.
– Ну, уехал. Это все равно. А ты в пинг-понг играешь?
– Играю.
– Так заходи. После обеда заходи. У нас есть. Сыграем.
– Может, и приду, – сказал я. – А как тебя зовут?
– Игорь, – ответил он важно. – Игорь Динаев.
Два голоса спорили во мне: идти или не идти? И все-таки я пошел. Больше из любопытства.
В столовой вместо божка с поджатыми ножками уже висела картина. Квартиру я не узнал. Везде мебель, вся новенькая, как в мебельном магазине. А ведь когда Громовы там жили, квартира походила чем-то на отсек космического корабля. Вещей почти не было. А сейчас от мебели и от картины, на которой была изображена купальщица, трогающая воду в реке длинной ногой, мне как-то стало не по себе. И даже в пинг-понг расхотелось играть. Почему-то захотелось пить. Но я вспомнил про пустыни и как там люди мужественно превозмогают жажду. И я тоже превозмог.
– Что ты молчишь? – спросил Игорь.
– Думаю, – ответил я.
– А о чем ты думаешь?
– Мало ли о чем я могу думать!
– Ну, а все-таки? – спросил он.
– Я думаю о пустыне Гоби.
– А ты там бывал?
– Нет, не бывал.
– А почему же ты тогда о ней думаешь?
– Я всегда думаю о тех местах, где не бывал.
– Значит, ты псих. У вас все в классе какие-то не такие. Я сразу заметил. А кто тот парень, про которого у вас все так много говорят?
– Громов.
– А что в нем особенного? Почему про него так много говорят?
Я взглянул на картину, на которой была изображена купальщица, и на новую мебель. Потом сказал:
– У
– У кого?
– У Громовых.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ничего.
Я нарочно заговорил о другом. Не хотелось мне говорить с ним о Громове да еще в этой самой квартире.
Потом я встал.
– Ну, пока. Уроки учить надо. Сегодня много задано.
А задано было совсем немного.
Что еще осталось мне сказать? Почти ничего. Без Громова в классе все стало очень обыкновенным. Все к этому скоро привыкли. И постепенно стали забывать о Громове. И даже я редко о нем думал. Слишком задавать стали много. Свободного времени совсем мало оставалось. Но я все-таки старался пополнять свои знания. Читал разные книжки, в том числе ту, которая называется
.
И голос (один из двух спорящих во мне голосов) говорил, что всего знать нельзя. А второй возражал, напоминая о Громове, и утверждал, что можно.
Из Академического городка под Новосибирском но было никаких известий. Я уже стал думать, что Громов просто шутил, когда сказал мне перед отъездом, что он и есть тот самый мальчик.
Но вот что случилось в субботу после занятий. Я ехал в трамвае с матерью. Ехали мы на Черную Речку к знакомым поздравить их с новосельем. И у матери на коленях в белом футляре лежал огромный торт, купленный в кондитерской
. Вес было как обычно бывает в трамвае. Одни люди стояли, держась за ремни, другие сидели. И один из них читал газету. Я заглянул ему через плечо и посмотрел на третью полосу, и буквы стали прыгать, словно я глядел на них через отцовские очки. Но я успел прочесть:
Слова прыгали. И мне стало холодно, и сразу же жарко, и снова холодно.
– Что с тобой? – спросила мать.
Я не успел ответить и бросился бежать за гражданином, который встал с места и быстро пошел к дверям.
– Газету! – кричал я на весь трамвай. – Дайте, пожалуйста, газету!