Мальчишки, мальчишки...
Шрифт:
— Хошь, сменяемся рубахами? Я тебе свою, а ты мне свою, порватую.
— Не надо мне твою рубаху. А что на улицу стыдно выйти, да сесть невозможно, и сплю-то на брюхе — вот это да!
— Учти, Валька, ты первым тогда дразниться стал. А рубаху тебе я совсем не хотел рвать. Ну ничего, заживет. Я тебе полный карман жареных семечек принес. На, держи.
Валька был дома один. Пашка осмотрелся и спросил:
— Хоть гармошка-то есть у тебя?
— Какая гармошка! Отец с мамкой у меня страсть скупые, у них на учебники-то перед школой не допросишься.
— Баян без гармошки одолеть трудно.
— Я
— Вот я и думаю: как уроки-то учишь?
— К соседу бегаю. У нас тут мужик в бараке живет — баянист первой руки! У него баян хороший, звонкий. Хочешь, сходим к нему?
— Он разве не на работе?
— Вроде не должен. Он в охране работает, инвалид. Пошли!
Спустились на первый этаж. Валька постучал в дверь угловой комнаты. Ее открыл низенький, Пашкиного роста, горбатый мужичок с треугольным продолговатым лицом, редкими волосиками на голове, синими большими глазами.
— Это Пашка, дядя Игнат, запрудский, — сказал Валька. — Тоже на баяне учится. Привел тебя послушать.
— Что меня слушать! — засмеялся Игнат. — Есть много в наших краях музыкантов и поизряднее меня. — Подал Пашке длинную сильную ладонь и отрекомендовался чинно: — Голдобин.
Было, было, было… Теперь Пашка частенько вспоминает, как гостился до войны у доброго баяниста Игната. Играет он как-то мелконько, затейливо, красиво, словно кружева вяжет. А то поставит баян на коленки, поигрывает да и покрикивает тоненько:
В Мотовилихе-заводеРано печки топятся;Тамо миленький живет,Мне туда же хочется!А дочь его, Зойка, ровесница Пашки с Валькой, подвяжется платком, подбоченится да и пойдет стучать каблуками ботинок:
Ты пляши, ты пляши,Ты пляши, не дуйся.Если нету сапогов,Ты возьми разуйся!Знай поигрывает отец ее, подначивает, подмигивает:
Как у Пашки да у ВалькиПод носом примерзло,Подскоблить бы топором —Целоваться можно!..Беда как хорошее было время! Бывая на фабрике-кухне, Пашка нет-нет да и глянет в сторону бараков, где живут Валька Акулов, Игнат с Зойкой. Матери у Зойки нет, она их бросила еще давно, куда-то уехала. А они не унывают, всегда веселые, знай попевают песенки. Зайти бы, забежать хоть на минутку, да только где его взять, время-то? То на работу, то домой надо поспешать, там тоже дел немало, а то и ноги еле волочатся — так устанешь.
В столовой утрами рассиживаться некогда: быстрей, быстрей, надо на завод! Да и рассиживаться-то, если честно, не за чем особенно: два кусочка хлеба, тарелка каши да стакан чаю. И то ладно, ремесленников хоть три раза в день подкармливают горячим, другие ребята им завидуют. Вон дружок Валька Акулов пошел на завод мимо «ремеслухи», прямо учеником токаря в механический цех, так и каялся после: ну, карточка рабочая, положено по ней семьсот
И все равно еды Пашке не хватает, все время хочется есть. Разве это еда при такой тяжелой работе!
За десять минут до начала смены Пашка в цехе. Его здесь зовут уважительно: Пал Иваныч.
— Пал Иванычу-у! С кисточкой!
— С пальцем семь, с огурцом пятнадцать!
— Как, Пал Иваныч, спалось-отдыхалось?
— Какой, к шуту, спалось! — задорно кричит Пашка сквозь цеховой шум. — Всю ночь в огороде сидел, комаров на суп ловил!
— Хо-о-х-хо!
— Тараканы-то, Паш, жирнее.
— Ну их! Надоели! У меня ребята уросливые, разносолов просят.
— Ху-ху-у-у! Вот так Пал Иваныч, за словом в карман не полезет…
Пашка бежит уже к своему рабочему месту.
— Ох вы мои пушечки, пушечки-полковушечки! Ждите, наведу я на вас марафет-туалет!
А работа у Пашки такая: после пробных стрельб пушки на тракторе по 8 — 10 штук подвозят в цех, на ствольный участок. Если раньше, на конвейере, пушку собирали, потом отстреливали на полигоне, то Пашке предстоит подготовить ее к окончательной сдаче. От него она пойдет уже только на фронт.
Первым делом разбирается затвор: открывается, отсоединяется от ствола, вывертывается поршень из затворной рамы, разбирается сама рама. Детали кернятся, метятся, чтобы не перепутать части от разных затворов, — их надо нести на участок воронения, в «воронилку», через весь второй механический цех. Сдал детали в «воронилку» — бегом обратно: пока они воронятся, надо почистить, «пробанить» стволы — в них после стрельб нагар, копоть; осмотреть, нет ли дефектов, — затем снова бежать в «воронилку», принести детали, собрать раму, затвор, — только после этого пушку с блестящим вороненым затвором, закаленным, готовым к долгой боевой работе, можно сдавать заказчику, военному человеку. Прощай, пушечка-полковушечка! Громи крепче фашиста!
Участок Пал Иваныча в цехе считается ответственным. Одному тут управиться трудно, как ни старайся. И у Пашки есть помощник, как бы напарник. Фамилия у него Фомин, но Пашка зовет его — Ваня Камбала. Потому что он плоский, а в тазу широкий. Сущее этот Камбала мученье! Лет ему под тридцать, он белесый, сутулый, медлительный, ходит, будто еле ноги таскает, запинается об землю, и штаны у него все время сползают. Так и приходится постоянно подгонять помощничка, покрикивать:
— Камбала, разворачивай пушечку-полковушечку! Да не туда, горе луковое!
— Камбала, в «воронилку» бегал? Ведь видишь, что мне некогда, со стволами маюсь!
— Камбала, детали накернил?
— Камбала, сюда! Помогай салазку ставить!
— Камбала, туда!
— Камбала!..
Однажды к Пашке подошел строгий Александр Ильич Спешилов, старший мастер пролета, поглядел на него сквозь спущенные на нос очки:
— Почему это у вас, товарищ Паша Корзинкин, такое отношение к взрослому человеку? «Камбала» да «Камбала» — кричишь на весь цех. Ведь ему, поди-ка, обидно.