Маленькие
Шрифт:
— Неужели он моложе вас? Никогда бы не подумала.
— На двести лет.
— С ума сойти… А в чем же состоит ваша работа, если не секрет?
— Систематика, проверка человеческой истории, нейтрализация жесткости пространства, гармонизация локальных полей в свободное время…
— Нейтрализация жесткости, это как?
— Существует такой показатель — коэффициент жесткости пространства, он обусловлен локальными человеческими биополями. Поля животных тоже учитываются, но серьезно не влияют. К примеру — даже в зоопарке, в будний день, когда совсем немного посетителей, жесткость пространства определяется на девяносто пять процентов именно человеческим фактором.
— То есть животные… спокойнее? Я не совсем понимаю.
— Хм, скажем так — их биополя не производят тех сложных вибраций, из которых складывается коэффициент жесткости.
— Но ведь маньяков не так много?
— Грубо говоря — почти все люди маньяки, одержимые разными глупостями. И энергии эти весьма живучи, к тому же подвержены интерференции, волны при встрече удваиваются, утраиваются, это понятно? Это губительно действует не только на самих людей, на нас тоже. Поэтому по возможности мы работаем с пространством, нейтрализуя особенно проблемные участки. Но пространство становится жестче, это факт. Еще лет десять назад мне удавалось охватывать почти километр, а в последние годы я не покрываю и пятисот метров, это в Европе. В азиатских странах радиус воздействия достигал вообще трех километров, а сейчас не больше двух. Остались только Гималаи, но там всегда была низкая жесткость, поэтому Центр и располагается…
Хоми осекся. Что-то язык совсем развязался. Сначала нажаловался на Куи зачем-то, теперь сообщил ей местоположение Центра.
— А в России?
— Что в России?
— Каков радиус воздействия?
— В Москве и пятидесяти метров не получалось, а здесь пока не пробовал.
— То есть, если я правильно поняла… если вы оказываетесь в нужном месте, то можете предупреждать разные неприятные события — войны, скажем… или нет?
— В принципе, это возможно. Но нам запрещено вмешиваться в Историю. А нейтрализация жесткости пространства и коррекция локальных полей не являются прямым вмешательством, это влияет на событийный план, разумеется, но неоднозначно.
— Неужели никогда не вмешивались? Зная ваш характер, трудно поверить. Вот и Гришку оживили, и Веру-хромоножку из Махеровки вылечили. Ну, признайтесь, ведь ваша работа?
— Так она выскочила прямо под колеса! Признаюсь. Но это еще не вмешательство в Историю, хотя и серьезное нарушение, за такое знаете что положено? Запреты на Способности от года до пятидесяти лет. А за вмешательство в Историю отправляют в Копилку Знания, так что лучше в такие дела не ввязываться.
Дорога резко вильнула влево, и сразу за поворотом открылась деревенька на холме. Чудная пастораль — у подножия пасутся овечки, дома утопают в зелени, вдали поблескивает река. Вот оно, Мошкино, в этих краях Хоми еще не бывал. Но дорога почему-то уводит прочь… а, понятно — еще один вираж, въезд будет с другой стороны холма. Деревенька домов на тридцать, не больше, но улица оживленная — телеги, машины, — неужели все эти люди к Григорию? Скорее всего, на базар — сегодня же воскресенье. Но нет, народ кучкуется у бревенчатого дома по соседству с разрушенной церковью, и маяк показывает, что Григорий находится там. На руинах собралась уже внушительная толпа, все со своей живностью. Причем… ну да, в основном живность-то здоровая, просто поглазеть им охота на модного целителя. Марья Ивановна впала в какое-то оцепенение — хм, да ей совсем дурно сделалось… Хоми быстро ее просканировал (а можно было и просто так догадаться!) — при скоплении народа они сейчас появятся вместе, да еще без всякого ветеринарного повода — тут уж не отмоешься: и каменских полно, и зюзинских, и даже махеровские тетки пожаловали. Как же она рискнула ехать, и сама ведь напросилась! Наверное, не ожидала такого наплыва. Да что теперь рассуждать, Хоми ставит защиту Р-2 — пускай будет двойка, раз она так волнуется. А вообще надо с этим кончать, увозить ее надо отсюда!
µ
Уф, отлегло… Когда она увидела такое паломничество, чуть сердце не остановилось. Умом, главное, понимает — надо жить открыто, не обращать внимания на сплетников и дураков, им лишь бы языки почесать. Тут другое — тут школа. Дети безжалостны ко всему необычному, у них так развит стадный инстинкт. Парадокс. С одной стороны, казалось бы, — ломают взрослые стереотипы, ерепенятся, не слушаются, никто им не указ… а с другой — их собственные детские стереотипы еще кондовее: шаг в сторону, и ты изгой. Вон, Миша Бычков признался честно, что равнодушен к футболу, — так его затравили, что в школу перестал ходить. Не все ребята агрессивно злые, но несколько человек всегда найдется,
«Добрый день, Марья Ивановна!», «Ой, Машенька на авто прикатила…», «Здравствуйте, как поживаете?», «Марьвановна, за мной будете, тут очередь у нас»… здороваются, раскланиваются, поглядывают, ухмыляются, а ей и правда наплевать.
— Иван Денисович, я зайду к Грише, поздороваюсь, вы со мной или здесь подождете?
— Я? Даже не знаю, лучше подожду…
— Да я всего на пару минут.
Она идет к калитке, толкает — закрыто. Две кумушки подсматривают в щель забора.
— А почему закрыто?
— Так народ ломится без очереди, потому и заперли. Сейчас вот мы идем, с Манюней.
Старая коза лениво жует, лежа в тени забора, хороша Манюня. Облезлая шерсть, сточенные зубы, да ей лет десять, наверное, козы вообще столько не живут.
— А можно я с вами зайду на минуточку? Только поздороваюсь с ним, мы тут мимо проезжали…
— Так ты утром приходи, вишь сколько теперь народу? Григорий Василич с двенадцати часов принимает, вот приходи пораньше и любезничай…
— Ма-аш! А ты какими судьбами?
Ух ты, и Людка Осипова здесь! Марья Ивановна даже не огляделась как следует, не поискала ее в очереди. Была уверена, что соседка давно прошла. Надо же, Люда погнала корову на рассвете, а до сих пор ждет.
— А я с Иваном Денисовичем на машине, он меня подвез. Твоя очередь скоро?
— За козой.
— Зайдем вместе, ладно? Я только на Гришку взгляну, а то меня не пускают.
— Ну конечно, зайдем. Кстати, с другой стороны дыра есть получше, идем, покажу.
— Он за деньги работает или так?
— А непонятно. Он сам не берет, а бабка эта, что его приютила, Потаповна, бизнес устраивает, всем намекает — человек трудится, ему питаться надо хорошо, всё такое. Ну, все дают сколько могут, кто деньгами, кто продуктами, кто вообще ничего.
— Ну и правильно, а как иначе? Он у нее живет, народ во дворе топчется.
— Не думаю, что ему из тех денег что-то достается.
— Да брось ты чужие деньги считать! Гришка как? При тебе он вылечил кого-нибудь?
— А то! Телку парализованную поставил на ноги, вот те крест! Своими глазами видела. Представляешь, он одних животных лечит, с утра женщина приходила, сынок у нее дебильный, за руку с ним ходит. Причем, как только руку отпустит, он сразу нервничать начинает и лает по собачьи, голова дергается, слюни текут, ужас до чего страшно. Как она убивалась, по земле валялась — мол, спаси-помоги, святой человек, моего сыночка! Всю жизнь на тебя молиться буду, все доктора от него поотказывались. Так Гришка сказал, что в людях не разбирается. А она ему — нешто он человек? Он же только лает и лает. Но Гришка даже слушать не стал — идите, говорит, мамаша, извиняйте. С людьми не работаю, не чувствую их совсем. Маш, да ты погляди, тут всё видно, а я лучше у калитки постою, наша очередь скоро…
И правда, здесь выломана целая доска и двор как на ладони, можно даже не отвлекать Гришку, так посмотреть — и хватит. Двор чистенький, но нищенское всё, убогое… вот это хозяйка хлопочет, видимо, еще какая-то женщина в спортивном костюме говорит по телефону — может быть, дочка… А Гришка сидит под навесом и уплетает за обе щеки, хрустит огурцом. И одет в джинсовую рубаху, и побрит, видела бы Нюрка этого красавца… У крыльца симпатичная бабулька, ну совсем одуванчик божий, вокруг головы пышная корона седых волос. Она то сядет на скамейку, то встанет, то сумку начинает оглаживать, то кофточку поправлять.