Малой кровью
Шрифт:
Снаряды проходили, наверное, над самыми головами наступающей пехоты, а та и не думала залегать. Их становилось всё больше и больше.
Из дыма выходила саранча…
– Мог бы и сам почаще заходить, герой Отечества, – ворчала бабка Калерия, при этом стремительно производя несколько действий одновременно: заваривая в краснофарфоровом чайничке ароматный чай, расставляя на столе печенье, варенье, мёд и тарталетки с кремом, свеженькие, законченные изготовлением за три минуты до прихода гостей. – Понимаю, бабка старая,
– Бабу-уль!.. – виновато жал плечами Санька Смолянин, с трудом забираясь в свой любимый уголок между столом и подоконником; уголок сделался ему тесен, да и вообще вся бабкина квартира… она стала не то чтобы тесной, какая уж тут может быть теснота, в родовой адмиральской хате, а – ограниченной, предсказуемой, что ли… Когда-то почти космическое её пространство схлопнулось коробочкой, осталось только жильё. – Ты не представляешь себе, сколько у меня сейчас работы…
Он не кривил душой, работы действительно было невпроворот, он частенько и ночевать оставался в конторе, но при этом вполне отдавал себе отчёт, что тратит на работу так много времени только потому, что не умеет её делать. Не умеет руководить, не умеет организовывать. Хорошо умеет только создавать трудности – себе и другим… Он уже забрасывал осторожно удочки: а не возьмут ли его в пилоты этих новых кораблей, которые могут пилотировать, ничего не опасаясь, вполне себе взрослые люди? Сказали: конкурс сто человек на место. Для Саньки со всеми его бонусами, орденами и преференциями – ну, пятнадцать…
И даже это реально не светило ему, потому что эрхшшаа не желали видеть на Санькином посту никого кроме. Хотя, наверное, сам пост уже вряд ли имело смысл сохранять: опыт не просто общения, а ведения совместных проектов землянами, марцалами и эрхшшаа накопился вполне достаточный…
Кроме того, он с полной дури взвалил на себя ещё и планету Мизель. Конечно, теперь Мизелью занимается целый комитет при ООН, но сказать, что от этого стало легче… – Санька бы не сказал. Наоборот, стало гораздо труднее. Там, на Мизели, всё решалось очень быстро и просто… там был обком земной колонии, аборигенские судьи, пан Ярек, который всё про всё знал и к которому многие прислушивались…
И ещё там была Лизка. При Лизке было как-то неловко давать слабину.
– Работу всю не переделаешь, а я вот возьму да и помру, – резонно заметила бабка. – Чай сам себе наливай, у меня рука не поднимется тебе такой лить, какой ты пьёшь… Привык там в своей тюрьме-то, разбаловался.
– Ага… – Санька взял чайник. – Только не в тюрьме, а на гауптвахте… Что стряслось, бабуль?
– На вот, почитай, – и бабка протянула ему вскрытый конверт. – Там по-английски, Стефа перевела…
Санька не дрогнул ни единой жилкой, но внутри загудело. Стефа, Стефания Ричардовна, или Рышардовна – это Юлькина мать. С ней Юлька почему-то всё время, сколько Санька помнил, ссорилась, конфликтовала, качала права…
Он прочитал письмо, ничего не понял, начал сначала. И испугался.
Санька не то чтобы примирился с потерей Юльки. Просто много всего случилось за это время… просто ослабла боль. Вот и всё. Он уже начал привыкать к мысли, что с этим покончено, что ничего не поделать и надо куда-то выруливать самому. В конце концов, когда человеку недавно стукнуло
Он прочитал письмо ещё раз.
– Ну, давай сюда, – сказала бабка, забирая бумажку. – Наизусть можно и не учить… Что делать-то будем, внучек?
– Сейчас, бабуль… – Санька потёр виски. – Сейчас…
Виски шершавые – надо бы побрить голову. Изредка он делал это сам, но обычно забегал в парикмахерскую рядом с конторой. Там к нему привыкли.
– Командировку я себе выправлю, – сказал он, – хоть завтра. У нас будет утро, у них ещё ночь только начнётся. Два часа перелёт… и кого взять? Рра-Рашта, само собой, старик обидится, если не позову… Машу бы взять, но Маша далеко…
Маша далеко и Барс далеко, всё ещё торчат на планете Мизель, налаживают там нормальную жизнь. И потом: тащить Барса на выручку Юльке – нет, это перебор… этакий дурно понятый Достоевский.
Что же она сбрендила-то там, в своей Калифорнии? Кто-то из ребят недавно оттуда, говорил: жара чудовищная… Головку напекло?..
Он злился и знал, что это хорошо. Злость его всегда спасала.
Рра-Рашт и Шарра, дочка его, со своим парнем по имени Рафашш. Троих котов хватит. Хороший телепат-поисковик нужен, вот что, без него там делать просто нечего, и желательно кто-нибудь из натуральных американцев – чтобы лучше ориентироваться на местности.
Санька медленно погрозил кому-то пальцем: не отвлекай! – и сказал:
– Во! Есть.
– Что? – тревожно спросила Калерия.
– Есть человечек, который нам поможет. Крепко поможет.
Через три часа ходьбы Юлька вышла к шоссе. Постаралась вспомнить, в какую сторону ближайший сколько-нибудь крупный городок. Кажется, налево…
В ту сторону, откуда она прилетела вчера.
Если посмотреть сверху и прочертить её путь, подумала она, будет какой-то дикий зигзаг, прыжки сумасшедшего зайца. Это хорошо, это правильно.
Только ведь может оказаться, что все её побуждения кем-то подсказаны. Наподобие того, как это было год назад. Она ведь и тогда была железно уверена, что поступает по своей воле, по глубокой убеждённости…
И, подумав так, она уселась прямо на землю, достала из рюкзака потёртый уже блокнот – и, хотя света огромной лысой луны, заглядывающей через плечо, было вполне достаточно, углубилась в изучение записей, досвечивая себе лиловым брелоком-фонариком, предназначенным для распознавания фальшивых денег.
…Яша Арад родился в Петропавловске-Камчатском в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. Его родители были вулканологи и геофизики, облазившие всю Камчатку и Курилы. Когда Яше было четыре года, родители снялись с места окончательно и по израильской визе переехали в Штаты, где продолжили изучение вулканов на Гавайях. Как выяснилось позже, почти три процента малолетних детей, сколько-нибудь долго прожившие в те годы на Гавайских островах, впоследствии приобрели телепатические способности. Яша – а вернее, уже Джек – в эти три процента благополучно угодил.