Мальвиль
Шрифт:
– До свидания, Пейсу, – говорит Мену на прощание, – до свидания и спокойной ночи.
– Тебе также, – отвечает Пейсу, несколько смущенный персональным вниманием.
Она удаляется, и Момо, который тащится за ней следом, с силой хлопает дверью: это он вымещает на мне – правда, с почтительного расстояния – обиду, нанесенную ему матерью. Впрочем, завтра они оба будут на меня дуться. За полвека соединяющая их пуповина так и не оборвалась.
– Итак, – начинаю я, – Мьетта. Поговорим о Мьетте... В «Прудах», пока Жаке с Тома хоронили Варвурда,
Я смотрю на них. Никакой реакции, во всяком случае, внешне все спокойны.
– Но если я этого не сделал, этого не должен делать и никто другой. Короче говоря, по моему мнению, Мьетта не должна стать собственностью одного из нас. Да и как можно говорить о ней как о чьей-то собственности? Она сама себе хозяйка. И может поддерживать отношения, с кем хочет, какие хочет, когда хочет, согласны?
Продолжительное молчание. Никто не произносит ни слова, они даже не смотрят на меня. Институт моногамии настолько укоренился в их сознании, ему подчинено столько рефлексов, воспоминаний, чувств, что они не способны принять, не способны даже представить себе уклад жизни, ее отрицающий.
– Тут есть две возможности, – произносит Тома.
Ага, заговорил первым, так я и думал!
– Мьетта выбирает одного из нас, и все остальные исключаются...
Я не даю ему закончить.
– Заявляю категорически, подобного положения я не приму, даже если избранником окажусь я сам. А если избранником окажется кто-то другой, не соглашусь с исключительностью его положения.
– Прости, пожалуйста, – продолжает Тома, – но я не кончил.
– Продолжай, Тома, – любезно говорю я. – Я прервал тебя, но ты вправе высказать свое мнение.
– И на том спасибо, – отвечает Тома.
Я молча, с легкой улыбкой обвожу всех взглядом. В старые времена, еще в дни Братства, мне всегда удавался этот прием, и я убеждаюсь, что и сейчас он не потерял прежней силы: авторитет противника подорван благодаря моему терпению и его собственной обидчивости.
– И вторая возможность, – продолжает Тома, но, видно, мое вмешательство несколько охладило его пыл. – Мьетта спит со всеми, и это абсолютно безнравственно.
– Безнравственно? – спрашиваю я. – Почему же безнравственно?
– По-моему, это и так ясно, – отвечает Тома.
– Отнюдь не ясно. Не стану же я принимать на веру поповские бредни.
Приписать Тома «поповские бредни»! Я наслаждаюсь про себя этим мелким коварством. Но о том возрасте, который мы обсуждаем, наш милейший Тома судит с апломбом – и в то же время совсем наивно.
– Вовсе это не поповские бредни, – возражает Тома раздраженно, и это раздражение идет ему лишь во вред. – Не станешь же ты отрицать, что девушка, которая спит со всеми, – шлюха.
– Чепуха, – парирую я. – Шлюха – это девушка, которая спит за деньги. Именно деньги делают это безнравственным. А не число партнеров. Женщин, которые спят со
Молчание. Тихий ангел пролетел. Мы вспоминаем Аделаиду. Всем нам, кроме Мейсонье – он совсем еще юным обручился со своей Матильдой, – Аделаида облегчила путь через юность. Мы признательны ей за это. И я уверен, что Мейсонье, при всем своем целомудрии, жалеет об упущенном.
Тома, должно быть, поняв, что я опираюсь на общие для всех нас воспоминания, молчит. А я продолжаю, теперь почти уверенный в победе.
– Тут вопрос не в морали, а в том, как мы сумеем приспособиться к обстоятельствам. В Индии, Тома, есть каста, где пять братьев, к примеру, объединяются и женятся на одной женщине. Братья и их общая супруга образуют единую семью, которая занимается воспитанием детей, и никто из них не спрашивает, чьи это дети. А поступают они так потому, что каждому брату в отдельности содержать жену не под силу. Если им приходится идти на создание такой семьи из-за крайней бедности, то у нас нет другого выхода, так как Мьетта здесь единственная женщина, способная рожать.
Снова наступает молчание. Тома, чувствуя себя побежденным, видимо, отказался от дальнейшего спора, а остальные, кажется, предпочитают молчать. Однако они должны высказать свое мнение, я вопросительно на них смотрю и спрашиваю:
– Так как же?
– Не очень мне это нравится, – говорит Пейсу.
– Что «это»?
– Да этот самый обычай, в Индии.
– Дело не в том, нравится или нет, дело в том, что такова необходимость.
– Все равно, – стоит на своем Пейсу, – одна женщина на несколько мужчин, нет, я против.
Молчание.
– Я того же мнения, – поддерживает его Колен.
– Я тоже, – вторит Мейсонье.
– И я, – произносит Тома, и его улыбка ужасно раздражает меня.
Я смотрю на огонь. Произошло нечто удивительное: я оказался в меньшинстве! Я побежден! С тех пор как в двенадцать лет я, так сказать, возглавил коллективное руководство Братства, подобное случается впервые. И меня это искренне огорчает, хотя я и сознаю, что это самое настоящее мальчишество. Но мне не хотелось бы, чтобы присутствующие заметили это, и я пытаюсь как ни в чем не бывало перейти к следующим стоящим на повестке дня вопросам. Но мне это плохо удается. Сжимается горло. В голове полнейшая пустота. Мало того, что я потерпел поражение, мое молчание выдает мою растерянность.
Спас меня, естественно сам того не желая. Тома.
– Вот видишь, – говорит он без излишней деликатности, – моногамия победила.
Правда, и я не без греха. Он еще не забыл мне «поповских бредней».
Замечание Тома встречается холодно. Я обвожу взглядом своих приятелей. Лица у них красные, чувствуют они себя неловко, мое поражение смущает их не менее, чем меня самого. И главное, скажет мне позднее Колен, надо же такому случиться – как раз в тот день, когда ты столько для нас сделал. Их смущение подбадривает меня.