Малыш
Шрифт:
Малыш с широко раскрытыми глазами совсем застыл в своем углу, не смея шевельнуться, едва дыша. Мисс Уэстон, сильно взволнованная, почти не обращала на него внимания.
Наконец, уже почти готовая к третьему акту, она повернулась к мальчику.
– Знаешь, Малыш, – сказала она, – скоро твой выход.
– Мой, мисс Анна?..
– И не забудь же, что тебя зовут Сиб.
– Сиб?.. Да, да!
– Элиза, повторяй ему все время, что его зовут Сибом, до тех пор пока не отведешь его вниз, к режиссеру.
– Слушаюсь, госпожа.
– Но главное, чтобы
– А то и посадят в тюрьму! – прибавила Элиза, делая страшные глаза.
И так называемый «Сиб», ощупав гинею в кармане, решил ни за что с нею не расставаться.
Наконец настал торжественный момент. Элиза, схватив Сиба за руку, повела его к сцене.
Мальчик был ослеплен ярким светом софитов, растерялся среди сутолоки актеров, смотревших ему в лицо со смехом, и очень стыдился своей отвратительной нищенской одежды.
И вот раздались три удара гонга, возвещавшие начало действия. Сиб задрожал, словно они пришлись по его спине.
Занавес поднялся.
На сцене, декорации которой изображали хижину, находилась одна герцогиня Кендальская. Последовал ее монолог. Вскоре должна открыться дверь в глубине сцены, и в ней появится с протянутой рукой ребенок, который окажется ее собственным.
Надо заметить, что еще на репетициях Малыш очень огорчался тем, что его заставляли просить милостыню. Мы ведь помним про его врожденную гордость, про отвращение, которое он испытывал, когда ему приходилось вымаливать подаяние для школы оборванцев. Правда, мисс Анна сказала, что это делается только для виду, и все же оно было ему совсем не по нутру… В своей наивности он принимал все за чистую монету и действительно воображал себя несчастным Сибом.
Ожидая своего выхода рядом с режиссером, державшим его за руку, Малыш выглядывал потихоньку в щелочку двери. С каким удивлением рассматривал он переполненный зрителями зал, многочисленные лампочки вдоль края сцены, громадную люстру, казалось, висящую в воздухе, точно огненный шар! Это было совсем не то, что он видел, когда смотрел спектакль, сидя в ложе.
В эту минуту режиссер сказал ему:
– Ну, будь же внимателен, Сиб!
– Да, господин.
– Помни же… ты пойдешь прямо к маме, только смотри не упади!
– Хорошо, господин.
– Ты протянешь руку…
– Да, господин… вот так?
И он показал сжатую в кулачок руку.
– Да нет же, дурак!.. Ты должен идти с открытой рукой, ведь ты просишь милостыню…
– Да, господин.
– И не произноси ни слова… ни одного!
– Да, господин.
Дверь в хижину отворилась, и режиссер вытолкнул мальчика на сцену.
Итак, Малыш делал свои первые шаги в актерской карьере. Боже, как у него колотилось сердце!
Со всех концов зала послышался одобрительный шепот, в то время как Сиб с дрожащей рукой и опущенными глазами нерешительно приближался к даме в трауре. Заметно было, что он привык к нищенскому обличью и лохмотья нисколько не стесняли его.
Зрители встретили его
И тут герцогиня встает, смотрит на него, отшатывается назад и наконец распахивает объятия. Из ее груди вылетает душераздирающий крик:
– Это он!.. Он!.. Я узнаю его!.. Это Сиб… это мой ребенок!
И она притягивает его к себе, прижимает к своему сердцу, покрывает поцелуями. Он все молчит. Она плачет, на этот раз настоящими слезами, и восклицает:
– Мой ребенок… это несчастное маленькое создание, просящее у меня милостыню!
Это начинает волновать Сиба, и, хотя ему запрещено разговаривать, он все же не выдерживает.
– Я ваш ребенок? – спрашивает он.
– Молчи! – говорит тихонько мисс Уэстон. Затем продолжает громко: – Небо отняло его у меня в наказание и вот сегодня возвращает!
Со всех концов зала послышался одобрительный шепот, в то время как Сиб нерешительно приближался к даме в трауре.
Она произносит все эти отрывочные фразы среди рыданий, покрывая Сиба поцелуями, обливая его слезами. Никогда прежде Малыша так не ласкали, никогда не прижимали так к трепещущему сердцу! Никогда еще он не ощущал столь сильной материнской любви!
Герцогиня, якобы услышав что-то, вдруг вскакивает.
– Сиб, – кричит она – ты меня никогда больше не покинешь!..
– Нет, мисс Анна!
– Да замолчи же! – говорит она уже не так тихо, рискуя быть услышанной в зале.
В это время дверь в хижину неожиданно отворяется, и на пороге показываются двое мужчин. Один из них – муж герцогини, другой – судебный следователь.
– Возьмите этого ребенка, – говорит муж следователю. – Он принадлежит мне!
– Нет, это не ваш сын! – отвечает герцогиня, притянув Сиба к себе.
– Вы не мой папа! – восклицает мальчик.
Пальцы мисс Уэстон так сильно сжимают ему руку, что он вскрикивает. Но крик этот приходится кстати и ничем не мешает ходу пьесы. Теперь герцогиня – это уже мать, защищающая своего ребенка, это львица, которая никому не отдаст своего детеныша!
Да и сам львенок, принимающий все происходящее за правду, начинает давать отпор и, вырвавшись из рук схватившего его герцога, бежит к герцогине.
– Ах, мисс Анна, – говорит он, – зачем же вы мне говорили, что вы не моя мама!..
– Да замолчишь ли ты, несчастный! Молчи же! – зло шепчет она, тогда как герцог и судебный следователь замирают, совсем сбитые с толку.
– Да, да, – продолжает тем временем Сиб, – вы моя мама… Я ведь говорил вам, мисс Анна, что вы моя настоящая мама!
Зрители начинают догадываться, что этого в пьесе не было. Слышится шепот, смех. Некоторые шутки ради аплодируют. А между тем уместнее было бы плакать, так как бедный ребенок, думавший, что нашел свою мать в герцогине Кендальской, был достоин сожаления!