Мама для…

Дельсат Владарг

– Марина, подойди, пожалуйста, – просит меня Машка каким-то странным голосом.

От такого контраста между тем, что ожидаю, и реальностью я теряю дар речи, но затем подхожу, конечно, а «командирша» просто без слов задирает подол платья лежащей. Вот теперь я лишаюсь дара речи по-настоящему – зрелище действительно страшное. Кровавые полосы чередуются с какими-то черными, да еще заметна кровь там, где ее быть не должно при любом наказании. Страшное подозрение заставляет сердце почти остановиться, а девушка все рыдает, поэтому я делаю то, чего от себя не ожидаю: опускаюсь на колени рядом с диваном, обнимая рыдающую так же, как это делала моя мама.

Несмотря

на то, что девица меня чуть не убила, я считаю наказание чересчур жестоким. Ее мучили почти неделю, получается. Как только с ума не сошла? Сейчас я очень хорошо понимаю, что душить Машку не буду, я не хочу подобное на себе испытать, просто совсем не хочу. А командирша наша сама смотрит на это расширенными глазами.

– Нужно, чтобы все увидели, – объясняю я ей. – Чтобы никто не повторил…

– Нужно, – кивает Машка, а затем вдруг садится на корточки и начинает плакать. Это настолько для меня неожиданно, что я замираю в очередной раз, почти физически чувствуя, как куда-то испаряется злость на нее.

– У нас в каютах есть аптечки, – припоминаю я. – Надо ее хотя бы дезинфектором смазать, а то… – Я пытаюсь подняться, но девушка вцепляется в меня намертво.

– Лика почти с ума сошла, – сообщает мне «командирша». – Сюда на четвереньках вошла и упала. С тех пор плачет.

– Мы погладим Лику, – сообщаю я девушке, имя которой узнала только что. При этом я полностью копирую маму. – Погладим, а потом возьмем красный тюбик с обезболивающим и поможем маленькой.

– Я не понимаю, – признается мне Машка. – Она же тебя убить хотела, ты же сдохла почти – Мозг не ошибается – а сейчас ты с ней так ласково говоришь! Не радуешься ее боли! Почему?

– Мама… – я всхлипываю. – Мама говорила, что всегда надо оставаться человеком, а то, что с ней сделали, – это слишком, по-моему.

– Да понятно, почему именно так сделали, – вздыхает Машка. – Для устрашения, чтобы не было больше мыслей…

Мне понятно как раз, что такое жестокое наказание было проделано для того, чтобы, как говорил папа, «неповадно было». Мама, папа… Я сейчас опять заплачу, потому что это просто невыносимо. Вот, не удержалась…

– Иди сюда, Маша, – негромко прошу я, пользуясь тем, что другие девчонки почему-то до общей комнаты еще не дошли.

Она смотрит на меня недоверчиво, потом прямо так, на корточках, буквально подползает ко мне. Я обнимаю и ее, отчего она прижимается ко мне и плачет уже в голос. Сейчас я себя чувствую намного взрослее, наверное, потому что копирую маму. Как она меня успокаивала, как объясняла, как… И я плачу вместе с девочками. Кажется, я понимаю, почему Машка себя так повела – просто от страха. В тот день мы все были испуганы, поэтому каждый повел себя… кто-то впал в ступор, кто-то хотел только плакать, кто-то командовал, а парни вообще с ума сошли, по-моему. Сегодня они уже были сравнительно нормальными…

Нас тут не больше полусотни человек под абсолютной властью Мозга, который нас всех явно уже приговорил своими нейтронными мозгами. Очень хорошо показав, каким бывает наказание, он вызывает только страх. Мне страшно теперь, и я знаю, что большинству девчонок будет страшно.

В комнату тихо заходят другие девчонки и замирают, глядя на нас, хотя диванов тут достаточно, а Лика начинает рассказывать о том, каким было это наказание. И дело вовсе не в океане боли, в которую ее погрузил Мозг на очень долгое время, а в невозможности даже пошевелиться и увидеть, что с ней делают. Перед лицом у нее был экран с детскими мультфильмами, а сзади накатывала буквально разрывающая

на части боль. Ей давали передышку, но сам рассказ оказывается таким жутким, что спустя несколько минут плачут уже все. Мозг своего добился – нам очень страшно.

– Девочки, пожалуйста, принесите зеленый и красный тюбики, – мягко прошу я негромким голосом, чтобы не напугать еще сильнее Лику, намертво вцепившуюся в меня.

– Хорошо, – кивает одна из старших, Катя, по-моему, ее зовут. – Я помогу тебе.

Она приносит дезинфектант и болеутоляющую мазь, обрабатывая затем вместо со мной ноги и тыловую часть Лики, чтобы не занести инфекцию, потому что инфекция в наших условиях – это приговор. Я знаю, что моей уверенности на долгое время не хватит, но стараюсь продержать это состояние как можно дольше, притворяясь моей мамой.

Отмершие девушки, у кого есть… были младшие братья и сестры, и сами соображают, что нужно делать, поэтому старшие вскоре успокаивают младших, а я глажу Лику. Взявшая себя в руки Машка снова становится нашей командиршей, потому что кому-то надо взять на себя эту роль – почему бы не ей? Я не против уже, понимая, что мы совсем одни.

Если бы существовал шанс перехватить управление у Мозга, тогда можно было бы развернуть огрызок корабля и отправиться на поиски мам, пап и младших, но у нас нет этих знаний, да и перехват управления невозможен. Папочка, помню, объяснял, почему именно это невозможно. Строители учли все, даже массовое помешательство, поэтому Мозг и всесилен здесь. У взрослых с инженерными дипломами есть право вето, но ни у кого из нас инженерного диплома нет и вряд ли когда-нибудь будет. А это значит – надо искать другие пути.

Глава третья

В первый раз попав в рубку, я даже не пытаюсь подойти к пульту, с которого можно вызвать журнал. Во-первых, папа говорил, что выживают осторожные, во-вторых, я не одна. Алекс, тоже сдавший сертификат обслуживания, находится рядом, поэтому мне приходится за ним следить одним глазком. Несмотря на то, что парни за тот случай извинились, доверять я им не спешу. Очень уж страшными они оказались.

Сегодня мне нужно обслужить входной контур. Он находится в стене прямо у самого входа. Освещается только место моей и Алекса работы, остальная часть рубки только таинственно блестит огоньками. Я должна опустится коленями на подозрительно напоминающие учебные сенсоры железные полоски, открыть нажатием окошко обслуживания, помеченное желтым треугольником, и приступить к работе. К очень нудной работе – выдернуть гладкий зеленый цилиндр, протереть его, аккуратно вставить на место. Если ошибусь или сделаю что-то не то, буду немедленно наказана, о чем Мозг говорит на инструктаже. Смогу ли я после этого ходить… Не хочу проверять, потому работаю очень внимательно.

Сбоку доносится треск разряда и сдавленный крик Алекса. Ого, какой сильный… Я от такого, наверное, в обморок уплыву. Руки начинают дрожать, поэтому убираю их от цилиндров, стараясь успокоиться. Чем-то мы схожи с мартышками из старого фильма, тех воспитывали вовремя нажимать рычаг. Зажигалась зеленая лампочка – мартышки получали банан, загоралась красная – удар током. Как и мы сейчас…

Мозг не считает нас разумными существами, это хорошо заметно, потому что стимуляция исключительно болевая. Уже недели две прошло, наверное, а нас именно что дрессируют. И мысли сейчас не возникает нарушить правила. Даже обычные наказания становятся вдвое более болезненными, отчего страх преследует постоянно. Боли никто не любит, я не исключение.