Мама Стифлера

Раевская Лидия Вячеславовна

…Ир, я очень по тебе скучаю… Чёрт. Блин. Подожди, Ир. Да дай ты мне сказать, наконец! Когда ты меня выгнала… Не ори! Ты сама сказала «Вали на свой говнозавод, даю тебе пять минут на сборы — а потом упиздишь у меня экспрессом с пятого этажа, через балкон!» Я бы сам никогда не уехал, дура! Я тебя любил! И уехал я только потому, что не хотел тебе жизнь ломать! Что? Что ты со мной видела? Что я тебе мог дать? Хуй да кеды?! Ты… Ты ж о шубе мечтала, о пушистой там какой-то блять шубе! А где я тебе её возьму, шубу эту твою? Я просто хотел, чтобы ты её не ждала год, два или три. Я хотел,

чтобы она у тебя появилась раньше, дура… И зачем ты аборт сделала, а? Кто тебя просил? Нахуй ты это сделала, овца, Господи прости… Не ори на меня, истеричка! И перестань реветь! Ты, вон, икаешь уже… Наоралась до истерики? Ты пойми, я ж как лучше хотел… Это же самое трудное — отпустить того, кого любишь, чтобы он был счастлив… Со мной тебе ничего не светило! Со мной у тебя был бы дом в деревне, огород на сорок соток, и моя заводская зарплата с премиальными на двадцать третье блять февраля! Эй, ты чего? С тобой там всё в порядке, Ир? Ира! Ты меня слышишь?!

Всё. Вот и поговорили. Вот и позвонил блять. Узнал как дела. Излил посильно. Довёл девку до истерики, мудло. Щас муж её приедет — а она в соплях вся. Начёт расспрашивать — посруться ведь. Она ж ему правды не скажет, она ненавидит, когда к ней с расспросами лезут. Зато меня отпустило. Как двадцать кило разом скинул. Всё у неё хорошо. Семья, муж, дети. И шуба, конечно. Наверняка, даже не одна. И все — пушистые. Как она мечтала… Вот и слава Богу. Конечно, не надо было со своими соплями лезть, «я соскучился, я любил»… Теперь она себя винить будет, она ж такая. Но, главное, теперь я точно знаю, что поступил тогда правильно. Если б я не уехал — всё могло бы быть по-другому. Совсем по-другому. И Ирке это могло бы не понравится…

Билет на вчерашний трамвай

14-02-2008 01:06

Прим. автора: С днём рождения, Денис!

«Лёлик, солнце, я тебя люблю, но замуж не пойду…» — запел мой телефон, и я нажала на зелёную кнопку:

— Ну что, опять код домофона забыл?

— А я его и не помнил никогда.

— Даже так? Тогда пиздуй домой. Ты должен его знать как номер своего паспорта.

— А я и номер паспорта своего не знаю.

— Это меняет дело. Нажимай двадцать шесть…

— Нажал.

— Гы, я тебя наебала. Сбрось двадцать шесть, нажимай четырнадцать, потом ключик, потом… Ты нажимаешь?

— Нет. Ты ж глумишься, сука такая.

— Блять… Послал Бог мудака на мою голову… Не глумлюсь я уже. Нажимай четырнадцать…

— Я уже в лифте, гы.

— Один-ноль в твою пользу, Боков.

Нажимаю на красную телефонную кнопку, и иду открывать дверь.

— Припёрся? — риторически спрашиваю я у четырёх пакетов с рекламой супермаркета «Седьмой континент»

— Не припёрся, а честь тебе оказал великую, дура. Подвинься, я войду… Слушай, ты когда этот сиротский коврик выбросишь, а? Каждый раз как захожу, и его вижу — мне плакать хочется. Тебе новый подарить?

— Подари. А чо ты мне принёс?

Четыре пакета опускаются на пол, и за ними появляется красное лицо Бокова.

— Нихуя и луку мешок. Всё, что просила — то и принёс.

— А почему так много?

— А потому что я не первый год тебя знаю.

Щас половина в помойку уйдёт, кулинар, блин.

Хмурюсь.

— А хули тогда ко мне пришёл? Шёл бы в ресторан.

— Знаешь, после двух тортов с кремовыми розочками потом непременно тянет на Бородинский хлебушек.

— Говнюк.

— Я тебя тоже люблю. Иди, пакеты разбирай.

Пока Боков моет руки, я разбираю пакеты. Сметана, масло, сгущёнка, консервированные персики…

— Боков! — Ору куда-то, — Боков! А соду купил?

Слышен звук воды, спускаемой в унитаз, и голос Бокова:

— Блять, у тебя хоть что-нибудь дома есть, а? Муки нету, масла нету, соды, блять — и той нету!

— У меня есть на жопе шерсть. А соды нету. Зачем она мне?

— Действительно. Зачем она тебе? От водянки мозга сода, по-моему, не помогает.

— Это точно. Как вспомню, сколько я на тебя тогда соды перевела — и всё зря…

— А по жопе?

— А по яйцам?

— А поцеловать?

Целую розовую Боковскую щёку, и командую:

— Так, открой мне вон ту банку… Нет, не персики, сначала сгущёнку. Ага… Потом масло возьми, и сунь на десять секунд в микроволновку. Только фольгу сними. И миску вон ту дай.

Энергично взбиваю миксером в миске ингридиенты.

— Боков?

— Что ещё?

— Слушай, у меня мужик новый…

— Ёбаная тётя, как ты исхудала… Кто на этот раз? Где откопала?

— Боков, это любовь. Точно. Я прям уверена. Зовут Петей, познакомились в метро. Там какой-то упырь мне на ногу чуть не нассал, а Петя ему дал…

— В жопу?

— По себе не суди. В гычу.

— Романтично. Уже романтично. Продолжай.

— Не буду. Ты глумишься.

— Держи персики… Блин, ну куда ты грязными лапами за банку, а? Руки вытри… Вот… Да не глумлюсь я. Просто про твоих Петь я восемь лет слышу. И вечно у тебя любовь до гроба.

— Миску возьми. Ага… Вон туда её… Теперь муку отмерь, два стакана. Фартук напяль, испачкаешься… Боков, у тебя чёрствое сердце. И души нет. Я влюбилась.

— Хуй большой?

— Хуй большой. Тьфу, блять… Не знаю я, какой у него хуй. Дай сметану.

— На. Всё с тобой понятно.

Отворачиваюсь, и наливаю жидкое тесто в форму.

— Ничего тебе не понятно. Я — баба. Я имею право…

— Да ты всё подряд имеешь.

— А вот и нет!

— А вот и да!

С грохотом захлопываю дверцу духовки.

— Вот нахуя ты пришёл, спрашивается?

— На тортик.

— Вот сиди, и жди свой тортик, понял? Зараза…

Вытираю руки о полотенце, и прикуриваю сигарету:

— Форточку открой, и сними фартук. Поварёнок, блять.

— Тебе соку налить?

— Налей. Вот почему ты, Боков, такая циничная тварь, а? Скажи мне!

— Нет, Лидка. Я не тварь. Я — твоя совесть.

— Ебала я такую совесть.

— Это точно. Я же сказал, что ты всё подряд…

— Три раза по пьяни нещитово.

— Двадцать четыре. И по трезвому.

— Считал?

— А то ж… Это тебе как жопу вытереть, а вот я…

— Ненавижу.

— И я тебя. Тортик не сгорит?

Выбрасываю окурок в форточку, и бегу к плите.

— Дай прихватку. Да не эту, а вон ту, толстую. Жёлтая у меня для красоты тут висит.