Мамины сказки
Шрифт:
И вот возвели на постамент сто одинаково одетых молодых людей, среди них не было Мирона, Яира снова обратилась к людам:
– Я вижу у ворот города юношу, приведите его!
Как горожане увидали Мирона, разом скандировали:
– Это Мирон! Это наш царь! Наш повелитель, благодетель и покровитель!
Так стал Мирон царём, заняв своё законное место.
А царь Эфир ещё раз решил попытать счастья, претендуя на руку и сердце Виолы.
С почётом и уважением встречает Яира гостя.
Сидит гость за столом, к еде не притрагивается, оскорбив тем самым
– Что с вами, разве мы гостя не по достоинству встречаем? – любезно улыбается царица.
Опустив глаза, Эфир отвечает:
– Однажды я лишил девушку жизни!
– За что? – будто ничего не зная, спросила Яира.
– За её божественную красоту!
– Но красота не уничтожается, её боготворят и ею восхищаются! – сказала царица с доброй, открытой улыбкой.
– Девушка была ниже меня происхождением и не имела права на что-либо претендовать! – ответил жёстко Эфир.
– Будете ли вы любить свою жену? – поинтересовался Мирон, нежно улыбнувшись Яире.
– Чувств я не признаю! Каждый обязан жениться равному величию и происхождению!
– Но любовь – дар богов, награда! – возразил Мирон.
– Любовь – удел рабов и дураков! Чем больше этих червей расплодится, тем жирнее рыба, поглощающая их! А чем больше рабов и дураков размножится, тем дешевле рабсила!
Но что ему Яира, категорично возразила:
– Позвольте не согласиться с вашей точкой зрения на жизнь. Ведь вы человек, а если человек, у вас сердце имеется, в котором должно быть чисто и светло! Но ни в коей мере не должно быть замусоренной лачугой или свинарником, где рождаются и скапливаются объединение грязных мыслей и страстей, являясь рассадником низменных желаний!
Больше не желая поддерживать для Эфира неприятную беседу, он стал собираться домой.
По возвращении, Эфир вдруг почувствовал себя совсем одиноким, что защемило сердце. А поняв, что безумно, но безнадёжно влюблён, одновременно вспыхнули гнев и отчаяние. Чем больше его чувства любви обжигают, муки тоски обуревают, тем больше он страдает и тем ярче в нём ненависть неугасимым пламенем злобой полыхает. А когда понял, что без Яиры его жизнь пуста и никчёмна, решил отомстить обидчице.
В надежде, что сможет её завоевать и уничтожить, объявил Мирону войну.
Делать не чего, собрал и Мирон свои войска. И снова не только дал противнику достойный отпор, но и взял в плен самого Эфира.
И предстал Эфир перед Яирой в новом качестве. В цепях, стоя на коленях, не имея права поднять глаза и окинуть взором царицу.
А она, возвышаясь перед ним на царском троне, с достоинством, строго произнесла:
– Будучи царём и повелителем, ты возомнил себя хозяином человеческой судьбы и жизни, судьёй и палачом! Сеял в мир злобу и жестокость, вселял в сердца людей страх и отчаяние, умываясь их слезами, как родниковой водой! А став презренным рабом будешь садовником. Украшая землю садами, возможно сумеешь понять, полюбить, принять, оценить красоту! Но, будешь вынужден оплакивать своё бесправное, рабское положение. Когда количество твоих слёз, на
На что Эфир упрямо возразил:
– Ты меня поучала, что человеческое сердце-дом, где не должно быть места жестокости и чувству мести! Храм, в котором каждый обязан растить прекрасный, подобный солнцу, живительный букет добродетелей, любви и сострадания!
Горько вздохнув, Яира ответила:
– Преступника заслуженно наказать – не жестокость проявить, а дать ему возможность содеянное искупить! Без искупления и у Бога не вымолить прощения!
Ещё не утратив в себе царственной осанки, гордыни и величия, Эфир не мог смириться со столь унизительным положением, вспылив, громко вскричал:
– Лицемерка! Красиво рассуждаешь о сострадании и добродетели, а на себя Божественную миссию берёшь, не видишь, кто перед тобой! Не тебе меня судить!
Царица спокойно улыбнулась:
– Какую дорогу себе проложишь, по той и пойдешь, капля за каплей поглощая яд, что вырабатывал в своей душе годами, отравляя и уничтожая всё прекрасное, окружающее тебя!
Пытаясь разорвать и сбросить с себя цепи, Эфир хотел встать, но, убедившись в тщетности своих действий, хотел закричать, но от наплывшего на него гнева, зашипел по-змеиному:
– Ненавижу! И очень сожалею, что пощадил ничтожество – замарашку! Ты не рождена царицей, ты всего – на всего…
– Я царь! Твой покоритель и победитель, преклонив передо мной колена, выслушаешь меня! – не дал ему договорить, вошедший в комнату Мирон. – Прокладывая путь власти мечом и топором, ты не стремился к познанию истины, что распорядитель чужой жизни и судьбы, предрекает свою! Не сознавая, что наши мысли, слова и деяния – бумерангом к нам возвращаются! Не оглядываясь на прошлое, и не задумываясь о будущем, играл и забавлялся, ломал, крушил и крошил человеческие судьбы в своё удовольствие!
А теперь, когда за тобой тянется шлейф грязных хвостов расплаты, сковав самому себе и накинув цепи искупления муками и страданием, ропщешь, ищешь понимая и снисхождения, а находишь виновника свей искалеченной судьбы!
С этой минуты, своим высочайшим повелением, я лишаю тебя слова в присутствии меня и царицы!
Приказав вывести Эфира, Мирон глубоко задумался, тихо произнёс:
– Да! Колесо судьбы то вверх, то вниз вращается безжалостно и беспощадно!
С тех пор, когда наступает рассвет, мы видим на травах, цветах и кустах капельки слёз жестокого Эфира, которые называем росой.
ЛЕЖАЛА ДОСКА У ДОРОГИ.
Ехал мужик, вёз доски и одну обронил.
Лежит доска на обочине дороги и думает: «Как хорошо, что я упала, а то бы меня, как сестриц на пол постелили, топтать бы начали!»
Лежит доска месяц, лежит и другой… Дожди её мочат, ветры обдувают…
Много ли, мало ли она так пролежала, засырела, пожухла и почернела. А как совсем загнила, затужила, заохала…
И вот однажды идёт мужик по дороге, увидал доску, подобрал и домой принёс, положил у печи, жене говорит: