Мамонт

Будников Александр Михайлович

Бо-о-ожа, царя хране-е-е!..

Ц-а-арствовай в сла-а-ву!..

Тело своего брата Мамонт домой не привозил – как после выяснилось, подогнал катафалк прямо к моргу. И похоронил Януария помпезно, на деньги общака, а поминки сделал в одном из дорогих ресторанов. Я повесил новому соседу на шею ключ, кое-как вставил рамы и удалился, имея мысль никогда не наведываться в этот дом.

И почти до самой зимы так-таки и не общался с Мамонтом. Впрочем, ему тоже было не до меня. Всю осень к нему вереницей тянулись на поклон уголовники, они несли водку и приводили нарядных визгливых шлюх. Урки нас не тревожили, ибо мы не задавали

им никаких вопросов и не сплетничали на улице об их экспансивном поведении. Некоторые, примелькавшись, вежливо здоровались с нами. А случалось, и курили со мной на лавочке у ворот, рассуждая глубокомысленно «за жисть и прозу» – некоторые из них были весьма начитанными людьми: на зоне времени много. Что, однако, не мешало им через час-другой мочиться прямо с высокого Мамонтова крыльца, в виду наших окон. Чаще всех бывал у Мамонта мой бывший бугор. И целую неделю гостил белогорячечный и всклокоченный оборванец Ванька Плаха, отпущенный до суда и дожидавшийся условного срока за следы анаши в кармане. В углу сада у деда Януария стояла крепкая просторная баня, но он её не топил и посещал городскую – чтоб быть на публике, если с сердцем вдруг плохо станет. Зато Мамонт с друзьями выгоняли в ней хмель не меньше трёх раз в неделю.

В ноябре, несколько, видимо, очухавшись, сосед вдруг заметил и повреждённое окно, и искорёженное пианино. И произвёл дознание. Злодеем, посягнувшим на имущество новоявленного пахана, оказался удалый молодец по прозвищу Керя. Жил он на самом краю кутка, в местности, именуемой «горячей точкой»: там в куче стояли хлебопекарня, кондитерская фабрика, мясокомбинат, винцех, маслозавод, топсбыт и склады заготсырья. Вполне естественно, что на этом приволье Керя жил припеваючи – не голодал, не мёрз, не испытывал недостатка в вине и в девках и, что главное, отродясь нигде не работал. Мамонт возмутился не самим фактом преступления – ведь Керя не знал, что тихий Налим призовёт и оставит столь властного наследника,а тем, что разбойник не явился к нему с повинной. На следствии, происходившем посреди улицы, Керя был вытоптан в снегу и сознался, что искал деньги, но не нашёл. А услышав милицейские трели, сыграл от злости на «пиянине» ломиком и смотался.

Синим морозным вечером он привёл на вожжах со своего двора вскормленного батонами поросёнка. Ужасный Мамонт, стоя в майке на огороде, чесал поросёнка за ухом и то ли смеялся, то ли плакал. Его голос проникал в наш дом даже через двойные рамы. Жена сказала, что ей тоскливо и страшно, и ушла посумерничать к родителям.

Посреди ночи несносный Мамонт разбудил нас, торжественно впёрся в дом и положил на мои холсты здоровенную ковригу свинины. Я пил с ним на кухне чай и несколько раз подряд выслушал пространный рассказ о чрезвычайной сытости поросёнка.

– В дуплё кулак не залазит! – орал сосед возбуждённо. – Бутору нет совсем, одно сало!

И ещё уверял, что за ним никогда не заржавеет, что не уважить «суседа» он не может.

– Зачем ты взял мясо? – испуганно взметнулась жена, когда Мамонт унялся и ушёл.

– Занадом! Попробуй-ка, не возьми! Для Мамонта мы хорошие соседи – вот он нас и благодарит. Да ты не бойся, ворованное он нам не принесёт…

И впоследствии Мамонт тоже обращался со мной вполне прилично – насколько это было возможно для него, но я знал: очутись я среди его собутыльников – сразу получу от него и лошака, и баклана, и всё остальное. С его заслугами разговаривать со мной на равных при свидетелях-урках он не имел права. Так уж в уголовном мире заведено. Иногда мы занимали у него деньги, и он у нас тоже занимал – дело соседское. Если у него сидели приятели, я вызывал его на крыльцо. Если он был один – смело заходил в дом. Через несколько недель после ночного угощения

свининой я нашёл в нашем почтовом ящике перевод для Мамонта на сотню рублей – сосед своим ящиком обзаводиться не помышлял. Бумажка была прислана из далёкого северного леспромхоза. Пришлось пойти и отдать её.

Был уже конец декабря, стояли довольно сильные морозы, но все двери у Мамонта оказались открыты настежь. При изобилии комнат в доме Мамонт обитал лишь в одной, да ещё на кухню заглядывал. Окошко комнаты смотрело в татарский огород, а кухонное – в другую сторону, в сад моего отца. Картина предстала передо мной жутчайшая. Прямо напротив двери, на покрытом мешковиной столе, покоилась мёрзлая свиная туша. Рядом с ней надсадно верещал на тумбочке телевизор. А хозяин громко храпел на кровати у стены, выставив из-под трёх одеял босую посиневшую ногу. Я выключил телевизор, разбудил Мамонта и с выражением прочитал ему бумажку.

– О! – выдал он своё обычное междометие и бодро загулял босиком по грязному ледяному полу. – Ет-та ниплоха!.. Ет-та ниплоха!.. А я уж и спозабыл за эту премию…

Мне было без особенной разницы, премия ли это на самом деле, или чей-то карточный долг. Хотел было удалиться, но Мамонт жестом остановил меня и достал из-под кровати бутылку. Вытер пальцем «маленковский» стакан и вопросительно поднял брови. Я дал согласие на один глоток, ибо ещё не ужинал да надо было закончить чертежи.

– А мы сичас сальца насподжарим! – гордо заявил Мамонт и, взявши в углу топор, пошёл с ним на тушу.

– Ты, Нефёдыч, обулся бы, – посоветовал я, и Мамонт мимоходом надел подшитые валенки. – Да погоди с топором-то! Давай-ка тушу к месту определим.

Мамонт послушался, мы нашли под шкафом в прихожей позабытые Керей вожжи и поволокли свинью по сугробам через весь сад к сараю. Открыв какой-то штуковиной замок, сосед не стал скрывать удивления. По всему судя, в сарай до этого дня он не наведывался. Внутренность на совесть сработанного строения напоминала товарный склад. Со всех сторон громоздились штабеля коробок и ящиков, покрытые посеревшим от пыли и времени брезентом.

– О! – вскричал Мамонт. – И тута тожа! И в доме яшшики нивпротык, и на погребе, и в подполе, и на подловке… В чулане взломал дисяток – книжки! Истопил вмессе с яшшикими, чтобы под ногами ни пуфтались…

Он выругался, махнул рукой и полез с вожжами на штабель. Мы подтянули тушу, Мамонт привязал вожжи к стропилам и, отвернув брезент, подал мне сверху один из ящиков. Дома он вскрыл его. В ящике рядами лежали лакированные коробки красного дерева.

– Уж не брульянты ли? – предположил Мамонт с большой надеждой.

Но в коробках оказались бронзовые чертёжные инструменты ручной работы. Мамонт пнул инструменты валенком, снова отправился в сарай и притащил сразу два ящика. В одном были шёлковые дамские платья, в другом – бельгийские напильники, завёрнутые в промасленную окаменевшую бумагу. Мамонт плевался и досадовал. Достал ящик из нижней, под прихожею кладовой и нашёл в нём толстые восковые свечи, принёс ещё один из соседней запертой комнаты – в нём были цейсовские бинокли.

– На! – рявкнул он, бросая мне антикварную готовальню. – Авось, тие ет-ти чиркуля пригодяцца.

– Оно так! – произнёс я в смятении. –Да ведь эта вещь дорого теперь стоит! Не здесь, а в большом городе, конечно.

Мамонт заинтересованно расспросил меня и, уяснив, какие возможности открываются перед ним, сказал откровенно:

– Каба знал, дак, быть можа, не сподарил бы! А если уж дал по глупости, без догону –взабирай! Владай. Чего там… Эх, рановато брат Инуярий гавкнулся! Не дождался споры, када иму лавочку сдозволют открыть… Кто бы вспомоложе на иво месте…

Этот нежданный купеческий припадок весьма меня озадачил.