Мамонты
Шрифт:
И от этого никуда не деться. Ведь сказано: от судьбы не уйдешь. И лучше бы знать, что там записано.
Вот тогда-то я и усадил свою маму в кресло напротив письменного стола, раскрыл блокнот, вооружился пером и сказал: выкладывай…
У моего деда Андрея Кирилловича Приходько и у моей бабушки Александры Ивановны, урожденной Свечеревской, было десять сыновей и дочерей.
Четверо из них — Сергей, Алексей, Вера
Осталось шестеро.
Самым старшим был Николай, мой дядя Коля, прозвище — Пушка. Он родился в 1896 году.
Затем родились две девочки: в девяносто восьмом — Ольга (ее называли Лялей), в девятисотом — Анна (называли Асей).
В 1905 году родилась еще одна девочка — Лидия, Лида, ей-то и суждено было стать моей мамой.
И еще два мальчика: Георгий — в девятьсот восьмом, его все звали Жоржиком, а в девятьсот одиннадцатом — самый младший, Виктор, Витяка.
Вся эта орава и населила краснокирпичный дом на Люсинской улице.
Как уже сказано выше, дед был состоятельным человеком. Он вел дела фабрикантов Бормана и Крамского, землевладельца Рашке, а также своей родни, братьев и сестер Коломийцевых, унаследовавших конезавод Епифана Коломийцева в Полтаве.
В кухонном шкафу моей дочери Людмилы есть несколько тарелок гарднеровского фарфора из столового сервиза, подаренного моему деду, как гласит семейное предание, татарами в благодарность за успешную сделку с лошадьми. Этот столовый сервиз татары привезли к дому на Люсинской улице на двух подводах, в одну не вместилось.
Я ел свою детскую манную кашу из этих тарелок с белыми цветами и нежнозелеными листочками.
До моей манной каши эти тарелки пережили Первую мировую войну и Октябрьский вооруженный переворот. Еще Гражданскую войну и первый этап социалистического строительства.
Уже на моей памяти — Вторую мировую войну, эвакуацию в Сталинград и Барнаул, переезд в Москву, строительство развитого социализма и его неожиданный крах.
И, всё же, несколько тарелок из сервиза, занявшего когда-то Две подводы, целы до сих пор.
Признаться, теперь я лучше стал понимать, почему в раскопах древних городищ, исчезнувших цивилизаций, археологи чаще всего находят посуду…
Погруженный в дела дед находил время и для воспитания своего многочисленного потомства.
Прежде всего, это касалось старшего сына, первенца, Николая. Когда он вошел в соответствующий возраст, Андрей Кириллович повез его в Петербург и представил к поступлению в Пажеский корпус. Повидимому, деда тоже томили семейные предания, либо он что-то знал более точно, либо даже, будучи юристом, имел на руках и более существенные доказательства.
Но в Пажеский корпус Николая не приняли.
Вместо этого, он поступил в юнкерское артиллерийское училище, каковое и окончил, отсюда прозвище —
Уже шла война, и прямо с парадного плаца молодых офицеров отправили на орудийные позиции.
О своей дальнейшей офицерской карьере Николай Андреевич распространяться не любил.
Ныне уже трудно выяснить отношение моего деда Андрея Кирилловича Приходько к нарождавшемуся в России революционному движению народных масс.
Но, опять-таки, семейное предание гласит, что в дни вооруженного выступления харьковского пролетариата против царизма — а именно 12 декабря 1905 года, когда рабочие завода Гельферих-Саде (впоследствии «Серп и молот») завязали бой с казаками и драгунами, и это было настоящее сражение, с пальбой из пушек, с кровопролитием, повальными арестами, — что в тот день и час мой дед оказался на Конной площади (это ведь поблизости от дома на Люсинской улице), а там кипела схватка, и его — а ты-то что суешься, господин хороший?.. — оттянули по спине казацкой нагайкой.
Дед был оскорблен до глубины души этим посягательством на свою честь.
А позже обозначились и личные счеты с царским самодержавием: сына не приняли в Пажеский корпус.
И в нашей семье еще долго лелеяли это предание о казацкой нагайке, как доказательство причастности к классовой борьбе пролетариата.
Я же допускаю, что дед забрел на Конную площадь просто с пьяных глаз.
Он сильно пил. Быть может, причиной тому была засевшая в его душе обида на правящий класс, на аристократию, которая, дав ему приличное образование, начальный капитал и участок под домовладение, всё-таки отвергла его, как бастарда, от высшего круга.
По пьянке дед позволял себе экстравагантные выходки.
Так, возвращаясь иногда в ночь-полночь со своих гулянок, он брал не просто извозчика, а, являя широту души, нанимал всю вереницу экипажей, стоявших на Сумской, на Екатеринославской в ожидании запоздалых седоков, и так, уже вовсе не по-светски, а по-купечески, подъезжал к массивному дому на Люсинской улице, — а бедная супруга, голубка, Александра Ивановна, вместе с малыми детьми, смотрела из-за занавесок на подъезжающую процессию…
Умер Андрей Кириллович еще совсем не старым человеком, не доживя и до пятидесяти.
Когда я был мальчиком, то не раз спрашивал маму: от чего умер дед?
Она отвечала: от водянки. В другой раз: от заворота кишок.
И лишь гораздо позже, обнаружив, что и я попиваю чересчур усердно, она открыла мне причину его ранней смерти: не от заворота кишок, не от водянки, а от водки.
Конкретно: дед умер в Харькове в 1916 году, сорока восьми лет отроду.
Его похоронили на кладбище у храма Кирилла и Мефодия.