Манчары
Шрифт:
Однажды Чурумчуку пришёл во дворец и потребовал у царя свой камень. Чупчуруйдан не отдал камня, а за дерзость велел утопить охотника. Когда Чурумчуку бросили в море, он выпил всю воду и опять вернулся к царю:
— Отдай камень!
Разгневанный Чупчуруйдан приказал бросить его не растерзание голодным волкам и медведям. Но Чурумчуку и на этот раз спасся, разогнав всех хищных зверей, и они, разъярившись, набросились на самого Чупчуруйдана и разорвали…
Дети притихли,
Вот бы ему стать таким, как Чурумчуку…
К воротам подъехал всадник. Никто даже головы не повернул, чтобы посмотреть, кто там.
— Нохо! — сердито крикнул всадник.
Дети вздрогнули, обернулись и увидели у ворот богача Чочо, сидевшего на гривастой лошади. Лицо его побагровело, глаза метали молнии.
Толстые щёки и подбородок его вздрагивали. А сам он, круглый и толстый, похожий на поставленные друг на друга две мокрые бочки, взгромоздясь на лошадь, казалось, заслонял собой всё небо.
Дети бросились врассыпную, только Манчары продолжал сидеть на месте, не трогаясь.
— Нохо, встань, говорят тебе! — сказал богач, грузно слезая с коня. Он вразвалку подошёл к Манчары, держа в руках плеть с серебряной рукояткой.
Манчары вскочил, всё ещё не понимая, почему дядя такой сердитый. Глаза у мальчика были спокойные и ясные.
Богач пришёл в ярость: какой-то оборванец посмел так держать себя с первым богачом, перед которым трепещет весь улус.
— Ты что, язык проглотил? — закричал Чочо, подняв плётку.
Манчары не знал, что говорить, и потому молчал. Крик богатого родственника услышала мать Манчары и вышла из юрты.
— Вас кто разгневал, господин? — спросила она, кланяясь.
— Твой сын растёт невежей. Он кто, человек или волчонок?
— Чем он провинился перед вами, господин мой?
— Чем провинился? Кто должен открыть мне ворота? Кто должен помочь мне сойти с коня?
— Он мог не увидеть вас, господин мой.
— А этого бродячего пса он сразу увидел! — показал он плетью на слепого. — Бросился ему ворота открывать. А меня он не увидел!
Манчары молчал. Ему было больно, что богач обидел старого человека, которого все уважали. Ведь он не виноват.
— Вы же… — Манчары раскрыл было рот.
— Что я?
— Вы же зрячий, а он — слепой.
Чочо вскипел ещё больше:
— Посмотрите на этого сосунка! С этих пор уже дерзнт. Я научу тебя быть почтительным. — Чочо несколько раз ударил Манчары кожаной плёткой. — Вот тебе за строптивость! В другой раз не то будет.
Манчары беззвучно плакал, уткнувшись лицом в тёплую мягкую землю. Чочо долго ещё бранил мать и старого Якова. Потом он сел на лошадь и уехал, бормоча проклятия.
А Манчары никак не мог успокоиться. Он плакал не столько от боли, сколько
— Перестань, Басылай, плакать, — уговаривал его старик, гладя по чёрным непокорным вихрам. — Наш тойон — злая собака, и лучше с ним не связываться. Ну, не плачь.
Манчары вытер рукавом слёзы и, всхлипывая, присел рядом со стариком. Яков ласково провёл по его лицу шершавыми ладонями.
— Завтра всё забудется.
— Нет! Не забудется, — тихо, но твёрдо сказал Манчары и посмотрел в ту сторону, куда уехал Чочо.
Если бы старик был зрячим, он бы заметил, как сверкнули у мальчика глаза.
За охапкой сена
Наступила весна. В снегу зачернели первые проталинки. Со склонов побежали резвые сверкающие струи, отражая лучи солнца. Всем радостно, что наконец-то кончается долгая холодная зима.
Лишь на аласе Манчаровых тихо и печально. Манчары недавно исполнилось одиннадцать лет, но он уже работает наравне со взрослыми.
Днём мать вышла проведать скотину и со вздохом сказала:
— Сегодня телятам нечего дать. Кончилось сено. Сходи, Басылай, к дяде Чочо и попроси у него: может он одолжить хоть одну охапку?
Манчары накинул на себя рваную шубёнку и пошёл в хотон. Голодные телята протяжно мычали и выжидательно смотрели на мальчика, который всегда кормил их. Манчары погладил телят по мягкой шерсти и сказал:
— Бедняжки! Потерпите немного. Скоро я принесу сена и досыта накормлю вас.
Он вытащил салазки, у двери оглянулся. Телята смотрели на него, будто говоря: «Возвращайся поскорее».
Манчары перекинул через плечо лямку от салазок и зашагал к дяде.
По дороге он думал о том, как обрадуются телята, когда увидят душистое сено. Они будут резвиться, прыгать и тыкаться ему в колени влажными носами. От этих мыслей на сердце у мальчика стало легко и радостно.
Вскоре он подошёл к усадьбе Чочо. Манчары не любил бывать здесь, но что поделаешь — нужда заставляет. Если бы ему сказали: «Сходи к дяде за сеном или отправляйся в тайгу на медведя», он бы выбрал последнее. Говорят, что, если медведя не трогать, он тоже не тронет, чего нельзя сказать о Чочо.
Манчары робко вошёл в юрту. Тойон лежал в переднем углу на ороне, на мохнатой медвежьей шкуре. Увидев племянника, он нахмурил брови и привстал.
— С чем пожаловал ко мне, как посмел переступить порог моей юрты? — закричал он во всё горло. — Клянчить пришёл?
Все домашние столпились у камелька, с удивлением глядя на Манчары. Мальчик покраснел от стыда и обиды. Ему хотелось повернуться и уйти, хлопнув дверью. Но дома его ждут голодные телята.
— У нас кончилось сено… Мама просила одолжить хотя бы одну охапку, — смущённо пробормотал Манчары.