Мандарин
Шрифт:
Генерал отечески положил мне на плечо свою широкую ладонь.
— Заблуждаетесь, молодой человек, и очень! Эти ваши миллионы никогда не попадут в государственную казну. Они застрянут в бездонном кармане правящего класса: их потратят на разведение садов, приобретение фарфора, ковров, которыми здесь устилают полы, шелковых тканей для наложниц, так что ваши миллионы не избавят от голода ни одного китайца и не замостят пришедшую в негодность мостовую… Они всего лишь придадут еще большую пышность азиатским оргиям. Душа Ти Шинфу хорошо знает обычай своей страны, и ваша жертва не принесет ей успокоения.
— А если я какую-то часть имущества
— Пустое! — сказал генерал, сведя на переносице брови. — Императорский двор тотчас увидит в этом происки своих политических врагов, хитрый план привлечь на свою сторону народные массы, короче — угрозу династии… А вам, мой друг, отрубят голову. И это серьезно…
— Проклятье! — взревел я. — Зачем же я тогда сюда приехал?
Дипломат пожал плечами, но тут же, обнажив в хитрой улыбке желтые зубы, сказал:
— Сделайте вот что: разыщите семейство Ти Шинфу… Я же, со своей стороны, попытаюсь узнать у первого министра его превосходительства принца Тона, где живет интересующее вас потомство мандарина. Соберите всех его внуков и правнуков и дайте им дюжину-другую ваших миллионов. Потом организуйте пышные похороны мандарина по здешнему обычаю, с процессией, которая растянется на всю улицу, с бонзами, всевозможными паланкинами, копьями, опахалами, носилками, легионом надрывно рыдающих плакальщиц и так далее и тому подобное. И если после этого ваша совесть не успокоится и привидение будет вас преследовать…
— Что тогда?
— Перережьте себе горло!
— Премного вам обязан, генерал!
Однако при всем том кое-что, на чем сходились и сам Камилов, и почтительный Ca То, и генеральша, было очевидно, а именно: раз уж я решил свести знакомство с семейством Ти Шинфу, намереваюсь устроить похороны и пожить жизнью пекинца, то мне следует привыкать к одежде, манерам и церемонности мандарина, прежде всего надев платье богатого образованного китайца…
Желтоватый цвет моего лица и длинные свисающие усы были как нельзя кстати, и, когда на следующее утро, одетый с иголочки портными улицы Шакуа, я вошел в обитую алым шелком залу, где на лакированном столе уже стоял утренний завтрак, генеральша почтительно, точно явился сам Тон Че, Сын Неба, отступила.
На мне была темно-синяя парчовая туника с расшитой золотыми драконами и цветами грудью, она застегивалась сбоку; поверх нее надет шелковый казакин, тоже синий, но более светлый, короткий и свободный; из-под шелковых штанов орехового цвета виднелись желтые унизанные жемчугом домашние туфли и чулки в черную звездочку; у пояса на красивой перевязи с серебряной бахромой висел бамбуковый веер с портретом философа Лаоцзы. Подобные делают в Сватоу.
И сколь же теперь все во мне было созвучно одежде: все мои мысли и чувства тут же стали китайскими. Так, например, во мне появилось стремление к вычурным церемониям, бюрократическое почтение с определенной долей просвещенного скептицизма к формулам и вместе с тем унизительный страх перед императором, ненависть к чужеземцам, культ предков, приверженность к традициям и любовь к сладостям…
Душой и потрохами я уже был настоящий мандарин. И генеральше я не сказал: «Бонжур, мадам», а, согнувшись в полупоклоне и вращая кулаками у склоненного лба, приветствовал ее обычным китайским приветствием.
— Восхитительно, великолепно! — говорила она, премило улыбаясь и хлопая
В это утро в честь моего перевоплощения был подан китайский завтрак. Как же изящны были салфетки из шелковистой красной бумаги с нарисованными на них черными чудовищами! Завтрак начался с устриц из Нинпо. Устрицы были превосходны! Я с превеликим китайским удовольствием проглотил целых две дюжины. Затем подали нежнейшее мясо плавников акулы, потом бараньи глаза в чесночном соусе, водяные лилии в сахарном сиропе, апельсины из Кантона и, наконец, рис, священный рис предков…
Все эти яства запивались великолепным шаншиньским вином. А на десерт я получил чашку крутого кипятка, в который бросил — и с каким удовольствием! — щепоть императорского чая первого сбора, особого сбора, который, словно в священном обряде, совершается чистыми руками девственниц!..
Когда же мы закурили, появились две певицы, довольно долго издававшие гортанные звуки, — они пели песни времен династии Мин, пели под аккомпанемент гитар, обтянутых змеиной кожей, струны которых перебирали два татарина, сидевшие на корточках. В Китае можно найти развлечение на любой вкус.
Потом белокурая генеральша не без огня спела «Femme a Barbe» [11] Когда же генерал в сопровождении отряда казаков отправился во дворец к принцу Тону, чтобы узнать местонахождение семейства Ти Шинфу, я, сытый и довольный, вышел вместе с Ca То посмотреть на Пекин.
Дом генерала Камилова находился в одном из аристократических военных кварталов Татарского города. Здесь всегда царит спокойствие. Изборожденные колесами повозок улицы напоминают широкие деревенские дороги и почти всегда идут вдоль стены, из-за которой свисают кленовые ветви.
11
«Бородатая женщина» (фр.).
Иногда по этим дорогам трусит рысцой монгольский пони, впряженный в коляску на высоких колесах, обитых золотыми гвоздями; коляску трясет: колышутся спущенные шелковые занавески и воткнутые по углам коляски пучки перьев; а внутри сидит хорошенькая китаянка, одетая в светлую парчу, с убранной цветами головой и скучающим видом, и вертит надетые на ее руки серебряные браслеты. А то вдруг появляются аристократические носилки мандарина, которые, поспешая, несут в какое-нибудь учреждение кули с косицами, они одеты во все голубое, впереди бегут слуги, держа высоко над головами шелковые свитки, расшитые знаками власти, в носилках сидит толстобрюхий человек в огромных круглых очках, он либо перелистывает какие-то бумаги, либо, открыв рот, дремлет.
Мы с Ca То останавливаемся у богатых лавок с вертикально висящими красными вывесками, на которых сверкают золотые иероглифы; покупатели молча, точно в церкви, скользят, подобно теням, от одной роскошной вещи к другой: здесь и фарфор династии Мин, и изделия из бронзы, эмали, слоновой кости, здесь шелка, изукрашенное инкрустацией оружие, чудесные веера из Сватоу; иногда можно видеть, как молоденькая, с раскосыми глазами красавица в голубом костюме и с бумажным маком в косах разворачивает перед толстым китайцем вышивку редкой красоты, которую тот рассматривает с благоговением, скрестив на животе руки; в глубине магазина стоит торжественный и недвижный хозяин, он что-то пишет кистью на длинных дощечках из сандалового дерева; все вещи источают сладковатый аромат, который волнует и навевает печаль…