Мандарины
Шрифт:
Поль провела лето у Клоди де Бельзонс, а Жозетта вместе со своей матерью отправилась загорать в Канн. Анри на маленьком подержанном автомобиле уехал в Италию. Он так любил эту страну {106}, что сумел забыть «Эспуар», СРЛ и все проблемы. Вернувшись в Париж, он обнаружил в своей почте отчет Ламбера, отправленный им из Германии, и пачку документов, собранных Скрясиным. Всю ночь он посвятил их изучению: наутро Италия отодвинулась очень далеко. Можно было сомневаться в документах, найденных в архивах рейха, в которых говорилось о девяти миллионах восьмистах тысячах узников; можно было считать подозрительными сообщения
К счастью, обстоятельства давали ему небольшую отсрочку. Ни Дюбрея, ни Ламбера, ни Скрясина в Париже не было, а Самазелль ограничивался лишь смутными намеками на сей счет. Анри старался как можно меньше думать об этом; впрочем, существовало множество других вещей, о которых ему приходилось думать: вещи пустяковые, но неотложные. Репетиции его пьесы проходили бурно; С алев слишком часто давал волю своим славянским чертам характера, от этого его капризы не убавляли своей грозной силы, и Жозетта претерпевала их со слезами; Верной начал опасаться скандала, он требовал купюр и неприемлемых изменений; изготовление костюмов он поручил дому моделей «Амариллис», а Люси Бельом отказывалась понимать, что Жозетта должна появляться не из модного салона, а из охваченной огнем церкви; Анри приходилось проводить в театре по многу часов.
«Надо все-таки позвонить Поль», — решил он однажды утром. Она лишь изредка присылала ему загадочные почтовые открытки; в Париж она вернулась вот уже несколько дней назад, но не подавала признаков жизни, хотя наверняка в тревоге ожидала телефонного звонка, ее молчание — это всего лишь уловка, и было бы жестоко злоупотреблять им. Но когда Анри позвонил ей, она таким спокойным голосом назначила ему свидание, что, поднимаясь по лестнице, он тешил себя надеждой: быть может, Поль действительно отказалась от него. Она с улыбкой открыла ему дверь, и Анри с изумлением подумал: «Что с ней стряслось?» Поль подняла волосы, обнажив толстую шею, выщипала брови, надела слишком тесный костюм
— Почему ты так смотришь на меня? — спросила она, продолжая улыбаться.
Он тоже через силу улыбнулся:
— Ты странно одета.
— Я тебя удивляю? — Она достала из сумочки длинный мундштук для сигарет и сунула его в рот. — Я надеюсь еще больше удивить тебя, — сказала она, глядя на него блестевшими от радости глазами. — И прежде всего хочу сообщить тебе великую новость: я пишу.
— Пишешь? — молвил он. — И что же ты пишешь?
— Когда-нибудь узнаешь, — ответила Поль.
С таинственным видом она покусывала мундштук, а он подошел к окну; Поль нередко разыгрывала перед ним трагедийные сцены, но такого рода комедия была недостойна ее; если бы Анри не опасался осложнений, то вырвал бы у нее этот мундштук, распустил бы волосы, хорошенько встряхнул ее.
— Каникулы прошли хорошо? — спросил он, повернувшись к ней.
— Очень хорошо. А ты? Как у тебя дела? — спросила она немного снисходительно.
— О, у меня! Целыми днями я пропадаю в театре; сейчас дело застопорилось. С алев хороший режиссер, но быстро выходит из себя.
— Малютка будет играть прилично? — спросила Поль.
— Думаю, она будет великолепна.
Поль втянула дым сигареты, задохнувшись, закашлялась.
— Твой роман с ней все еще продолжается?
— Продолжается.
Она участливо взглянула на него:
— Странно.
— Почему? — спросил он и, поколебавшись, решительно добавил: — Это не каприз, я влюблен в нее.
Поль улыбнулась:
— Ты действительно так думаешь?
— Я в этом уверен, я люблю Жозетту, — твердо сказал Анри.
— Почему ты говоришь мне это таким тоном? — с удивлением спросила она.
— Каким тоном?
— Странным.
Он нетерпеливо отмахнулся.
— Расскажи лучше о своих каникулах: ты так мало мне писала.
— Я была очень занята.
— Места красивые?
— Мне там понравилось, — отвечала Поль.
Утомительно было задавать вопросы, на которые она отвечала короткими фразами, полными таинственных намеков. Анри до того это надоело, что через десять минут он ушел; Поль не пыталась его удержать и не просила о новой встрече.
Ламбер приехал из Германии за неделю до генеральной репетиции. После смерти отца он изменился, стал раздражительным и замкнутым. Он сразу же заговорил о своем расследовании и собранных им свидетельствах.
— Ты убедился или нет? — спрашивал Ламбер, подозрительно глядя на Анри.
— В главном — да.
— Уже неплохо! — заметил Ламбер. — А Дюбрей? Что он говорит?
— Я его больше не видел. Он не покидает Сен-Мартен, а у меня не было времени туда съездить.
— Однако пора уже переходить к делу, — сказал Ламбер и нахмурил брови: — Надеюсь, на этот раз он честно признает, что факты установлены.
— Разумеется, — согласился Анри.
И снова Ламбер с недоверием взглянул на него:
— Лично ты по-прежнему не намерен молчать?
— Лично я — да.
— А если старик воспротивится?
— Посоветуемся с комитетом. Ламбер помрачнел, и Анри добавил:
— Послушай, дай мне неделю. В настоящий момент я слишком занят, но поеду поговорю с ним сразу после генеральной, и мы уладим этот вопрос. Я собираюсь в театр, тебе интересно поехать со мной? — дружеским тоном спросил он.
— Я читал твою пьесу: она мне не нравится, — ответил Ламбер.
— Это твое право, — весело сказал Анри. — Но, может быть, тебе интересно присутствовать на репетиции?
— У меня работа. Мне надо привести в порядок свои записи, — ответил Ламбер. Наступило неловкое молчание, затем Ламбер, казалось, решился. — Я встречался с Воланжем в августе месяце, — бесстрастным тоном произнес он. — Воланж собирается издавать большой литературный еженедельник и предлагает мне пост главного редактора.