Мандарины
Шрифт:
— Что ж, остается только собрать комитет, — сказал Дюбрей. — Его решение рассудит нас.
— Они последуют за вами, вы это прекрасно знаете! — возразил Анри.
— Если ваши доводы правильные, они убедят их, — сказал Дюбрей.
— Да будет вам! Шарлье и Мерико всегда голосуют вместе с вами, а Ленуар преклоняется перед коммунистами. Их мнение меня не интересует.
— Так что же? Вы пойдете против решения комитета? — спросил Дюбрей.
— Если потребуется, — да.
— Это шантаж? — едва слышно произнес Дюбрей. — Вы получаете свободу действий или «Эспуар» порывает с СРЛ, так ведь?
—
— Вы отдаете себе отчет в том, что означает этот разрыв? — спросил Дюбрей. Лицо его побледнело. — Это конец СРЛ. А «Эспуар» переходит в лагерь антикоммунизма.
— В настоящее время СРЛ — это ноль, — ответил Анри. — А «Эспуар» никогда не станет антикоммунистической газетой, можете положиться на меня.
С минуту они молча смотрели друг на друга.
— Я немедленно собираю комитет, — произнес наконец Дюбрей. — И если он согласится со мной, мы публично осудим вас.
— Комитет согласится, — сказал Анри и шагнул к двери. — Осуждайте: я вам отвечу.
— Подумайте еще, — сказал Дюбрей. — То, что вы собираетесь сделать, называется предательством.
— Я уже подумал, — ответил Анри.
Он прошел через прихожую и закрыл за собой дверь, которую ему никогда уже не суждено будет открыть.
Скрясин и Самазелль в тревоге дожидались его в редакции. Они не стали скрывать своего удовлетворения, но были немного разочарованы, когда Анри заявил, что собирается сам, по своему усмотрению, писать статьи о лагерях: другого выбора нет. Скрясин попытался спорить, но Самазелль быстро уговорил его согласиться. Анри тут же принялся за работу. С привлечением документов он описал в общих чертах исправительный режим в СССР, подчеркнув его скандальный характер; однако позаботился о том, чтобы сделать некоторые оговорки: что, с одной стороны, ошибки СССР никоим образом не извиняли ошибок капитализма, с другой стороны, существование лагерей обличало определенную политику, а не весь режим в целом; в стране, переживающей наихудшие экономические трудности, лагеря, несомненно, представляют собой непродуманное решение; можно рассчитывать на их упразднение; необходимо, чтобы люди, для которых СССР воплощает надежду, а также сами коммунисты использовали все средства для уничтожения лагерей. Само разоблачение их существования уже меняет ситуацию; вот почему он, Анри, заговорил: молчание означало бы отказ от борьбы и трусость.
Статья появилась на следующее утро; Ламбер заявил, что очень недоволен ею, а у Анри сложилось впечатление, что в редакционной комнате идут отчаянные споры. Вечером рассыльный принес письмо от Дюбрея; комитет СРЛ исключил Перрона и Самазелля, движение порывало всякую связь с «Эспуар»; там сожалели, что ради антикоммунистической пропаганды использовались факты, судить о которых можно лишь в свете общей оценки сталинского режима; какова бы ни была их точная значимость, компартия остается сегодня единственной надеждой французского пролетариата, и попытки дискредитировать ее означают выбор в пользу реакции. Анри сразу же написал ответ; он обвинял СРЛ в уступке коммунистическому террору и измене своей изначальной программе.
«Как мы дошли до этого?» — с изумлением спрашивал себя Анри, купив на другой день «Эспуар». Он не мог оторвать взгляд от
— Телефон звонит непрерывно, — сказала секретарша, когда около пяти часов Анри пришел в редакцию. — И еще некий месье Ленуар сказал, что зайдет в шесть часов.
— Впустите его.
— И посмотрите эту почту: я даже не успела все разобрать.
«Ну что ж, значит, это дело волнует людей!» — говорил себе Анри, садясь за свой стол. Первая статья появилась накануне, и уже множество читателей поздравляли его, ругали, удивлялись. Пришла телеграмма от Воланжа: «Старик, жму твою руку», Жюльен тоже поздравлял его в небывало возвышенном стиле. Досадно то, что все, казалось, верили, будто «Эспуар» станет дубликатом «Фигаро»: надо будет внести ясность. Анри поднял голову. Дверь кабинета открылась, перед ним стояла Поль в своем меховом манто, она была явно не в духе.
— Это ты? Что случилось? — сказал Анри.
— Об этом-то я и пришла тебя спросить, — ответила Поль; она бросила на стол номер «Эспуар». — Что случилось?
— Ну, все это объясняется в газете, — сказал Анри. — Дюбрей не хотел, чтобы я печатал статьи о советских лагерях, я тем не менее сделал это, и мы разошлись. — Он нетерпеливо добавил: — Я обо всем рассказал бы тебе завтра за обедом. Зачем ты пришла сегодня?
— Я тебе мешаю?
— Я рад тебя видеть. Но с минуты на минуту я жду Ленуара, и у меня много работы. Оставим подробности до завтра, это не так срочно.
— Нет, срочно. Мне надо понять, — сказала она. — Почему этот разрыв?
— Я только что объяснил тебе. — Он подчеркнуто улыбнулся: — Ты должна быть довольна, ты так давно этого хотела.
Поль озабоченно смотрела на него.
— Но почему именно теперь? С человеком, с которым дружат с двадцати пяти лет, не порывают из-за какой-то несчастной политической истории.
— Однако именно так и случилось. Кстати, эта несчастная история очень важна.
Поль, казалось, замкнулась в себе.
— Ты не говоришь мне правды.
— Уверяю тебя, что это не так.
— Ты давно уже ничего не говоришь мне, — заметила она. — Думаю, я догадалась почему. И потому я пришла поговорить с тобой: ты должен вернуть мне свое доверие.
— Я тебе полностью доверяю. Но только давай поговорим завтра, — сказал он. — Сейчас у меня нет времени.
Поль не двинулась с места.
— Тебе не понравилось, что я объяснилась с Жозеттой в тот вечер, прошу извинить меня, — сказала она.
— Это я прошу меня извинить: я был в плохом настроении.
— Только не извиняйся! — На лице ее отражалось трепетное смирение. — В ночь генеральной репетиции и в последующие дни я многое поняла. Нельзя проводить сравнений между тобой и другими людьми, между тобой и мной. Хотеть, чтобы ты был таким, каким я тебя вообразила, а не таким, каков ты есть, это означало предпочесть себя тебе; то было самомнение. Но с этим покончено. Есть только ты: я — ничто. Я согласна быть ничем и принимаю от тебя все.
— Послушай, успокойся, — смущенно сказал Анри. — Говорю тебе: мы все обсудим завтра.