Мандарины
Шрифт:
— Я слушаю тебя, — сказал Анри, указывая ему на одно из плетеных кресел. По сути, он уже ничуть не сердился на Лашома: все прошлое было так далеко от него.
— Ты только что написал отличную статью, я бы даже сказал, потрясающую статью, — решительно заявил Лашом.
Анри пожал плечами:
— К несчастью, она мало кого потрясла.
— Да, это несчастье, — согласился Лашом. Он вопросительно взглянул на Анри: — Полагаю, если тебе предложили бы возможность более широкого действия, то ты не отказался бы?
— О чем речь? — спросил Анри.
— В двух словах вот о чем. Мы как раз организуем
— До сих пор вы тоже мало что сделали, — сказал Анри.
— Мы не можем, — поспешно возразил Лашом. — Все это дело было организовано для того, чтобы ликвидировать МДРМ; {133}через мальгашских парламентариев хотят добраться до партии. Если мы будем защищать их слишком открыто, это обернется против них.
— Ладно, — сказал Анри. — И что дальше?
— У меня появилась идея создать комитет, в который вошли бы два-три коммуниста и большинство некоммунистов. Когда я прочитал твою статью, я решил, что никто лучше тебя не справится с его руководством. — Лашом вопросительно смотрел на Анри. — Товарищи не против. Только прежде, чем делать тебе официальное предложение, Лафори хочет быть уверен, что ты согласишься.
Анри хранил молчание. Фашист, гад, подлец, стукач: они заклеймили его как предателя, и вот теперь возвращались с протянутой рукой. Это вызывало у него весьма приятное чувство одержанной победы.
— Кто все-таки войдет в этот комитет? — спросил он.
— Все мало-мальски значительные люди, которые захотят присоединиться, — ответил Лашом. — Их не так много. — Он пожал плечами: — Они до того боятся запятнать себя! И скорее позволят замучить до смерти двадцать невинных, чем скомпрометируют себя с нами. Если ты возьмешь дело в свои руки, это все изменит, — настойчивым тоном добавил он. — За тобой они пойдут.
Анри заколебался:
— Почему вы не обратитесь скорее к Дюбрею? Его имя имеет больше веса, чем мое, и он наверняка скажет да.
— Хорошо было бы иметь Дюбрея, — согласился Лашом. — Но во главе надо поставить твое имя. Дюбрей слишком близок к нам. Главное, нельзя, чтобы этот комитет выглядел коммунистической затеей, иначе все пропало. С тобой — никаких кривотолков.
— Ясно, — сухо заметил Анри. — Значит, я только в качестве социал-предателя могу быть вам полезен.
— Нам полезен! — сердито сказал Лашом. — Это обвиняемым ты можешь быть полезен. Что ты выдумал? Что мы выиграем во всей этой истории? Ты не отдаешь себе отчета, — продолжал он, с упреком глядя на Анри. — Каждый день, и даже сегодня утром, мы получаем с Мадагаскара душераздирающие письма и телеграммы: «Не молчите! Возбудите общественное мнение. Расскажите людям в метрополии, что здесь происходит». А у нас связаны руки! Что нам остается делать, кроме как попытаться действовать сообща?
Анри улыбнулся; горячность Лашома трогала его. Это верно, он был способен выполнять грязную работу, но не мог спокойно мириться с тем, что пытают и убивают множество невинных.
— Что ты хочешь! — примирительным
— Если бы вы не начинали сразу же обвинять нас в вероломстве, то лучше бы сумели разобраться, — ответил Лашом. — Вы всегда, похоже, думаете, будто партия работает лишь на себя. Помнишь, в тысяча девятьсот сорок шестом году, когда мы выступили в защиту Кристино Гарсии, нас упрекали в том, будто мы сделали его казнь неизбежной. Сегодня мы решили сбавить тон, и тогда ты говоришь мне «Вы мало что делаете».
— Не горячись, — сказал Анри. — Ты стал что-то очень обидчив.
— Ты представить себе не можешь, какое недоверие мы встречаем повсюду! В конце концов это приводит в отчаяние!
Анри хотелось ответить ему: «Вы сами в этом виноваты», но он ничего не сказал; он не чувствовал себя вправе разговаривать свысока, это слишком легко. По правде говоря, он больше не сердился на Лашома. Разве Лашом не сказал ему однажды в Красном баре: «Скорее я стерплю что угодно, чем уйду из партии». Он полагал, что его собственная персона немногого стоит по сравнению с теми интересами, которые поставлены на карту: отчего же личность Анри он должен ценить выше? Разумеется, при таких условиях дружба уже невозможна. Но ничто не мешало работать вместе.
— Послушай, я с радостью готов работать с тобой, — сказал Анри. — Не думаю, что у нас много шансов преуспеть, но в конце концов можно попытаться.
Лицо Лашома просияло:
— Я могу передать Лафори, что ты согласен?
— Да. Но расскажи мне немного, что вы предполагаете делать.
— Обсудим это вместе, — сказал Лашом.
«Ну вот! — подумал Анри. — Еще раз подтверждается: каждый достойный поступок влечет за собой появление новых обязанностей». Передовицы, написанные им в 1947 году, заставили Анри напечатать статью в «Вижиланс», что привело его к участию в этом комитете: он снова попался. «Но ненадолго», — решил Анри.
— Тебе надо лечь, у тебя усталый вид, — сердитым голосом сказала Надин.
— Меня утомил перелет на самолете, — виновато ответила Анна. — И к тому же разница во времени: я плохо спала минувшей ночью.
Кабинет выглядел празднично. Анна вернулась накануне, и Надин собрала в саду все цветы, чтобы расставить в доме. Но никто особо не веселился. Анна сильно постарела и пила много виски; Дюбрей, который в последнее время пребывал в приподнятом настроении, казался озабоченным: наверняка из-за Анны. Надин дулась понемногу на все, не расставаясь с ярко-красным вязанием. Анри своим рассказом еще более омрачил вечер.
— Так что? Все кончено? — спросила Анна. — Нет никакой надежды спасти этих людей?
— Я не вижу никакой, — отвечал Анри.
— Было ясно, что палата напустит тумана, — заметил Дюбрей.
— Если бы вы присутствовали на заседании, то были бы тем не менее удивлены, — сказал Анри. — Уж на что, казалось, я закален, и то в определенные моменты у меня появлялось желание кого-то из них убить.
— Да, они не стеснялись, — согласился Дюбрей.
— Что касается политиков, то тут удивляться нечему, — сказала Анна. — Но вот чего я никак не могу понять: почему в массе своей люди так мало выступали против.