Мандарины
Шрифт:
Да, к счастью, они оставались! Какое наслаждение снова держать в руках руль, а эти дороги впереди насколько хватает глаз! После минувших лет Анри в первый день оробел; автомобиль казался наделенным собственной жизнью; тем более что он был тяжелый, плохо подрессоренный, шумный и, пожалуй, капризный; однако повиновался он так же послушно, как рука.
— Потрясающая быстрота! — говорила Надин.
— Ты уже каталась на машине?
— В Париже, в джипах, но я никогда не ездила так быстро.
И это тоже, тоже был обман, давнишняя иллюзия свободы и могущества, но Надин без зазрения совести разделяла ее. Она опустила все стекла и жадно глотала ветер и пыль. Если бы Анри послушал ее, то они никогда бы не выходили из
В назначенный для возвращения день они остановились пообедать в маленьком порту, в трех часах езды от Лиссабона; оставив машину возле ресторанчика, они решили взобраться на один из холмов, возвышавшихся над морем; на вершине стояла белая мельница, крытая зеленой черепицей; на ее крылья прикрепили глиняные кувшинчики с узким горлом, в которых пел ветер. Анри с Надин бегом спустились с холма между зелеными оливами и цветущими миндальными деревьями, и им вдогонку летела незамысловатая музыка. Они рухнули на песок в бухте; на бледной глади моря покачивались лодки со ржавыми парусами.
— Здесь нам будет хорошо, — сказал Анри.
— Да, — согласилась Надин, насупившись, и добавила: — Я умираю с голода.
— Неудивительно: ты ничего не ела.
— Я прошу яйца всмятку, а мне приносят чашку теплой воды и сырые яйца.
— Треска была очень хороша, бобы тоже.
— Одна-единственная капля растительного масла, и мой желудок переполнен. — Она сердито сплюнула. — В моей слюне и то масло.
Резким движением она сорвала с себя блузку.
— Что ты делаешь?
— А ты не видишь?
На ней не было бюстгальтера, и, лежа на спине, она подставила солнцу наготу своей небольшой груди.
— Нет, Надин, а если кто-то придет?
— Никто не придет.
— Тебе хочется так думать.
— Мне плевать; я хочу чувствовать солнце. — Подставив грудь ветру и разметав по песку волосы, она с упреком глядела в небо. — Надо пользоваться тем, что дано, раз это последний
Он не ответил, и она продолжала жалобным голосом:
— Ты в самом деле хочешь вернуться в Лиссабон нынче вечером?
— Ты прекрасно знаешь, что нас ждут.
— Мы не видели гор, а все говорят, что это и есть самое красивое: за неделю можно было бы еще совершить потрясающую поездку.
— Говорю тебе, что мне надо встретиться с людьми.
— Твои старые господа в крахмальных воротничках? Они выглядели бы великолепно в витринах Музея Человека {42}, но как революционеры — не смеши меня.
— Я нахожу их трогательными, — заметил Анри. — И знаешь, они идут на большой риск.
— Они много говорят. — Надин сыпала песок сквозь пальцы. — Слова, как говорит этот парень {43}, слова.
— Легко смотреть свысока на людей, которые пытаются что-то сделать, — сказал он с некоторым раздражением.
— В чем я их упрекаю, так это как раз в том, что всерьез они ничего и не пытаются делать, — сердито возразила она. — Вместо того чтобы болтать, я пришибла бы С ал аз ар а, и дело с концом.
— Это мало что дало бы.
— Дало бы: он был бы мертв. Как говорит Венсан, «смерть, она, по крайней мере, не щадит». — Надин задумчиво смотрела на море. — Если решиться взлететь вместе с ним, его наверняка можно было бы прикончить.
— Не пытайся! — с улыбкой сказал Анри; он положил свою ладонь на руку в песчинках. — Хорош я буду, представляешь!
— Это был бы неплохой конец, — молвила Надин.
— Ты так спешишь покончить со всем? Она зевнула.
— Тебе нравится жизнь?
— Мне она не наскучила, — весело ответил он.
Надин приподнялась на локте и с любопытством посмотрела на него.
— Растолкуй мне. Царапать бумагу, как ты, с утра до вечера, это действительно заполняет твое существование?
— Когда я пишу, да, это заполняет мое существование, — сказал он. — И мне даже страшно хочется снова за это взяться.
— А как случилось, что у тебя появилось желание писать?
— О! Это было давно, — ответил Анри.
Это было давно, и он не знал, каким воспоминаниям отдать предпочтение.
— Когда я был молодым, книга казалась мне волшебством.
— Я тоже люблю книги, — с живостью отозвалась Надин. — Но их уже столько! Какой смысл сочинять еще одну?
— Каждый хочет сказать что-то свое, отличное от других: у всех своя жизнь, свои собственные отношения с окружающим миром, со словами.
— А тебя не смущает мысль, что другие написали вещи, намного превосходящие то, что «родишь» ты? — спросила Надин слегка раздраженным тоном.
— Сначала я так не думал, — с улыбкой ответил Анри. — Пока ничего не сделал, слишком много спеси. А потом, когда втянешься, бываешь поглощен тем, что пишешь, и не тратишь времени на сравнения.
— О, разумеется, так или иначе все приспосабливаются! — сказала она недовольным тоном, снова падая во весь рост на песок.
Он не сумел ей ответить: очень трудно объяснить, почему ты любишь писать, тому, кто этого не любит. Впрочем, мог ли он объяснить это самому себе? Он не воображал, что его будут читать вечно, а между тем, когда писал, чувствовал, что погружен в вечность; все, что ему удавалось облечь в слова, казалось спасенным целиком и полностью; что в этом истинного? В какой мере и это тоже было всего лишь миражем? Вот один из тех вопросов, которые ему следовало прояснить во время каникул, но на деле он решительно ничего не прояснил. Несомненно одно: он испытывал едва ли не хватающую за душу жалость ко всем этим жизням, которые даже и не пытались выразить себя, — к жизни Поль, Анны, Надин. «А кстати, — подумал он, — сейчас как раз вышла моя книга!» Он давно уже не встречался с публикой, и ему было не по себе при мысли, что в эту минуту люди читают его роман и обсуждают. Он наклонился к Надин и улыбнулся ей: