Мандарины
Шрифт:
— Ничего.
— Тогда слушай, что я тебе предлагаю, — сказал Ламбер; он вдруг смутился: — Ты, может быть, не захочешь.
— Давай выкладывай.
— Ты и Люк против Самазелля и Трарье: вы рискуете быть съеденными, но предположим, что я буду вместе с вами?
— Ты?
— У меня хватит денег, чтобы выкупить столько же акций, что и Самазелль; тогда, при условии, что решения принимаются большинством голосов, нас будет трое против двух, мы выиграли.
— Ты сомневался, оставаться ли тебе в журналистике?
— Это ремесло не хуже любого другого; и потом, «Эспуар» и
Анри улыбнулся:
— Мы не всегда сходимся политически.
— Плевал я на политику, — сказал Ламбер. — Я хочу, чтобы ты сохранил свою газету; во всяком случае, у тебя будет мой голос. Впрочем, я не теряю надежды, что ты переменишься, — весело добавил он. — Нет, главное, это знать, согласится ли Трарье.
— Он должен быть доволен, заполучив такого прекрасного репортера, — сказал Анри. — Хорошо, что ты не отказался от репортажа, — добавил он, — твои статьи о Голландии необычайно удачны.
— А все благодаря Надин, — сказал Ламбер, — ее это так увлекает, что и я вместе с ней увлекаюсь. — Он с тревогой взглянул на Анри. — Думаешь, Трарье согласится?
— Полагаю, если я уйду, им будет досадно; а если я соглашусь на Самазелля, они наверняка сделают мне уступку.
— Судя по виду, ты не в восторге? — немного разочарованно спросил Ламбер.
— Ах, вся эта история мне осточертела! — ответил Анри. — Я сам не знаю, чего хочу... Ты на мотоцикле? — спросил он, намеренно переводя разговор на другую тему.
— Да, хочешь, чтобы я подвез тебя куда-нибудь?
— Отвези меня на улицу Лилля, Скрясин проживает у матушки Бельзонс.
— Он спит с ней?
— Не знаю. Клоди всегда привечает кучу писателей и артистов, не знаю, с кем из них она спит.
— Ты часто видишь Скрясина? — спросил Ламбер, когда они спускались по лестнице.
— Нет, — отвечал Анри, — время от времени он настоятельно требует меня; раз десять увильнув, я под конец являюсь.
Они сели на мотоцикл, который с шумом проследовал по набережным Сены. Анри с некоторым сожалением смотрел в затылок Ламберу. Это было мило, то, что он предложил; ему совсем не хотелось входить в состав газеты, он делал это исключительно ради того, чтобы оказать услугу Анри. «А я не поблагодарил его как следует, — подумал Анри; но, по правде говоря, он вовсе не был ему признателен. — Самое лучшее — бросить. Я, конечно, предпочел бы все бросить», — твердил он про себя. Сохранить газету, остаться в СРЛ — это означало продолжать работать рука об руку с Дюбреем, разве можно работать рука об руку, когда на сердце столько обиды; он не нашел в себе силы порвать с треском, но и дружбу изображать не станет. «Нет, этому конец», — сказал он себе, когда мотоцикл остановился перед особняком Бельзонс.
— Что ж, я покидаю тебя, — разочарованно сказал Ламбер.
Анри заколебался; ему не хотелось так быстро расставаться с Ламбером после того, как он столь холодно принял его предложение, сделанное от всего сердца.
— Тебе интересно будет пойти со мной? — спросил Анри.
Лицо Ламбера просияло: он обожал встречаться с известными людьми.
— Очень было бы интересно, но, может, это бестактно?
—
— Мне кажется, он меня недолюбливает.
— Зато любит компанию людей, которых не любит. Пошли, — с чувством сказал Анри.
Они обогнули большое здание, во всех окнах которого горел свет; слышалась джазовая музыка. Анри позвонил в маленькую боковую дверь, и Скрясин открыл. Он тепло улыбнулся, причем присутствие Ламбера его, казалось, никоим образом не удивило.
— Клоди устроила коктейль, это ужасно, в доме полно всяких проходимцев, так что некуда податься. Входите, а потом потихоньку сбежим.
Ворот его рубашки был широко распахнут, застывший взгляд затуманился. Они поднялись на несколько ступенек; в глубине коридора открылась какая-то дверь в ярко освещенную комнату, послышалось чье-то шушуканье.
— У тебя кто-то есть? — спросил Анри.
— Это сюрприз, — с довольным видом ответил Скрясин.
Анри не без опаски последовал за ним. Увидев их, он невольно отпрянул: Воланж и Югетта. Луи радушно протянул ему руку. Он почти не изменился; морщины на лбу стали немного глубже, чем раньше, подбородок более твердый: прекрасное лицо, тщательно выточенное для потомства. Анри мгновенно вспомнил, как не раз обещал себе, читая угодливые статьи, которые писал Луи в свободной зоне, двинуть когда-нибудь ему кулаком в челюсть, но тоже протянул ему руку.
— Я страшно рад тебя видеть, старина, — сказал Луи. — Я никогда не решаюсь беспокоить тебя, знаю, как ты сильно занят; но мне часто хочется поболтать с тобой.
— Вы совсем не изменились, — заметила Югетта.
Она тоже не изменилась; такая же белокурая, прозрачная, элегантная, как прежде, и улыбалась все той же приторной улыбкой; она никогда не изменится, но однажды ее слегка коснутся пальцем, и она рассыплется в прах.
— Дело в том, что я никого не вижу, — сказал Анри. — Работаю как зверь.
— Да, у тебя, должно быть, скверная жизнь, — посочувствовал Луи. — Но зато ты создал себе первоклассное положение в литературе. Впрочем, меня это не удивляет, я всегда был убежден, что ты в конце концов добьешься признания. Тебе известно, что на черном рынке твоя книга стоит около трех тысяч?
— В настоящее время все книги продаются как сосиски, — ответил Анри.
— Это верно. Но на тебя были удивительные рецензии, — заметил Луи поощрительным тоном; он улыбнулся. — Надо сказать, что ты напал на золотой сюжет; тебе везет. С таким сюжетом книга пишется сама собой.
У Луи сохранилась его беспечная улыбка, однако в голосе появилась некая услужливость, которая никак не вязалась с его прежними решительными манерами.
— А ты? Что с тобой сталось? — спросил Анри.
Он испытывал смутный стыд, не слишком хорошо понимая, кого стыдится: Луи или самого себя.
— Надеюсь на литературную рецензию в еженедельнике, который скоро выйдет, — ответил Луи, разглядывая ногти.
— Бежим отсюда, — в нетерпении предложил Скрясин. — Эта музыка невыносима. Пошли выпьем немного шампанского в «Избе».