Манускрипт всевластия
Шрифт:
Моя мать разгадала бы эту загадку сразу же, инстинктивно. Почти все Бишопы были одаренными чародеями, но Ребекка и среди них выделялась — так говорили все. Способности у нее проявились рано: в старших классах она уже переколдовывала большинство старших товарок по шабашу. Ее отличали глубокая интуиция, провидческий дар и дьявольски ясное понимание людей и событий. Сара, ее младшая сестра и моя тетка, тоже была талантлива, но практиковала больше по части традиционных зелий и чар.
Мои коллеги-историки, разумеется, ничего об этом не знали, но в городе Мэдисон, штат Нью-Йорк, где я жила у Сары с семилетнего возраста, всем и каждому было известно, кто такие Бишопы. Наши предки переехали туда из Массачусетса после Войны за независимость. Тогда прошло уже больше ста лет с тех пор, как Бриджит Бишоп казнили в Сейлеме, [5]
5
Бриджит Бишоп была казнена через повешение в июне 1692 г., первой из двадцати мужчин и женщин, осужденных за колдовство.
Но мать всегда тянуло за пределы безопасного Мэдисона. Для начала она отправилась в Гарвард, где встретила молодого Стивена Проктора. Он тоже происходил из старого чародейского рода и тоже мечтал оторваться от семейных традиций и Новой Англии. Ребекка и Стивен были очаровательной парой: мать, чисто по-американски открытая, приятно дополняла более старомодного и чопорного отца. Они стали антропологами и с головой погрузились в чужие культуры и верования, сочетая страсть к науке с глубокой любовью друг к другу. Обеспечив себе прочные академические позиции — Ребекка в своей альма-матер, отец в Уэлсли, [6] — оба уехали из страны и обосновались в Кембридже.
6
Женский колледж в штате Массачусетс.
Мои детские воспоминания, хотя и немногочисленные, обладают необычайной яркостью. Вельветовые локти отца, пахнущие ландышем духи матери. Звон бокалов в пятницу вечером, когда они, уложив меня спать, ужинали вдвоем при свечах. Сказки, которые мама рассказывала мне на ночь, стук коричневого отцовского кейса, бросаемого на пол у входной двери.
Почти все дети помнят о своих родителях нечто подобное, но у меня есть и другие воспоминания. Мама, похоже, никогда не стирала, но моя одежда всегда была чистой и аккуратно сложенной. Разрешение на экскурсию в зоопарк, забытое дома, вдруг появлялось на моей парте само собой. В каком бы состоянии ни был отцовский кабинет, когда я приходила поцеловать папу перед сном (обычно он выглядел, как после взрыва), утром там воцарялся образцовый порядок. В детском саду я спросила маму моей подружки Аманды, зачем она моет посуду водой и мылом — достаточно ведь сложить ее в раковину, щелкнуть пальцами и немного над ней пошептать. Миссис Шмидт посмеялась моим фантазиям, но все же задумалась: я это видела по глазам.
В тот же вечер родители объяснили мне, что о нашем домашнем волшебстве не следует рассказывать посторонним. Людей гораздо больше, чем чародеев, и они нас боятся, сказала мама — а сильнее страха ничего нет на свете. Я тогда умолчала, что тоже боюсь волшебства, особенно маминого.
Днем мама ничем не отличалась от любой кембриджской матери — не слишком ухоженная, довольно бестолковая, умученная работой и домом. Белокурые волосы она носила по моде взлохмаченными, но одевалась, как в каком-нибудь 1977-м: длинные широкие юбки, брюки и рубашки на размер больше, чем надо, мужские куртки и блейзеры. Всю эту имитацию Энни Холл она скупала в дешевых бостонских магазинах; на улице или в очереди супермаркета никто не взглянул бы на нее дважды.
Но дома, задернув шторы и заперев дверь, мама преображалась. Движения из судорожных становились уверенными; она прямо-таки плыла по дому, напевала, подбирала с полу игрушки и книжки, и лицо ее светилось неземной красотой.
В такие минуты от нее нельзя было отвести глаз.
«В маме спрятана петарда», — подшучивал папа. Но я уже знала, что петарды не просто пускают яркие звезды — они могут и напутать.
Однажды вечером, когда отец читал лекцию, мать решила почистить серебро и вдруг загляделась в стоявшую на столе чашу с водой. Там клубился туман, наполняя комнату фантастическими
Чувство защищенности окончательно покинуло меня в семь лет, когда родители уехали в Африку и там погибли.
Я потрясла головой и вновь сосредоточилась на стоящей передо мной дилемме. Рукопись, лежа на столе в круге света от лампы, взывала к чему-то темному и запутанному во мне. Гладкая кожа обложки снова кольнула мне пальцы. Когда-то, просматривая бумаги в кабинете отца, я уже испытала нечто подобное.
Решительно отвернувшись от загадочного тома, я стала искать список алхимических текстов, подготовленный мной в Нью-Хейвене. Он нашелся в куче черновиков, бланков заказа, рецептов, карандашей, ручек и прочего. Против каждого текста значился шифр, присвоенный бодлианским библиотекарем. «Антропология, или Описание двух начал Человека: анатомического и психического», — говорилось в аннотации к «Ашмолу-782». Содержание, как и в большинстве изучаемых мной работ, было почти невозможно определить по заглавию, а эту книгу, собственно, и открывать было незачем. Тетя Сара всегда проверяла свою почту на ощупь. Если в конверте лежал нежелательный счет, она его попросту не вскрывала и притворялась потом, что о задолженности за электричество слышит впервые.
Золотые циферки на корешке подмигнули мне.
Я села и призадумалась, как же мне с этим быть. Открыть книгу, как будто я самый обычный историк? Или оставить ее и уйти?
Сара повеселилась бы, увидев меня сейчас. Она всегда говорила, что мои попытки держаться подальше от магии — полная ерунда, хотя я после смерти родителей только это и делала. Все ведьмы, бывшие на поминках, искали во мне черты Бишопов и Прокторов, гладили по голове и предрекали, что очень скоро я займу место матери в их общине. Некоторые говорили при этом, что моим родителям не следовало жениться.
«Слишком большая сила, — шептали они, думая, что я их не слышу. — Они привлекли бы к себе внимание, даже и не занимаясь древними культами».
Этого мне хватило, чтобы обвинить в смерти родителей их сверхъестественные способности и попробовать жить по-другому. Повернувшись спиной ко всему, что имело отношение к магии, я занялась тем же, что все девочки моего возраста — верховая езда, мальчики, романы для юношества. Таким образом я надеялась затеряться среди простых смертных. В переходном возрасте я страдала депрессией, но немагический доктор заверил тетю, что это вполне нормально.
Сара ничего ему не сказала о голосах, о моей привычке брать телефонную трубку за минуту до звонка, о том, как она в полнолуние ограждает чарами все окна и двери, чтобы предотвратить мои лунатические уходы в лес. Не сказала, что стулья в доме укладываются в пирамиду, когда я злюсь, и рушатся на пол, когда злость проходит.
В тринадцать лет тетя стала учить меня азам колдовской науки, чтобы отвести в это русло хотя бы часть моей силы. Бесконтактное зажигание свечек, зелья от прыщей — обычный начальный курс ведьмы-подростка. Свечки у меня не зажигались, зелья выкипали, а пройти тесты и выяснить, перешел ли ко мне материнский дар ясновидения, я упорно отказывалась.
По мере успокоения гормонов голоса, спонтанные возгорания и прочие явления тоже начали проходить. Я все так же отказывалась приобщаться к семейному бизнесу. Тетя, побаиваясь необученной ведьмы в доме, отправила меня, к общему облегчению, в Мэн, в колледж. Типичная история, если не считать колдовской ее части.
Из Мэдисона меня гнали в основном интеллектуальные побуждения — я всегда опережала своих ровесников, с ходу запоминала учебники благодаря фотографической памяти и выдавала на контрольных нужные результаты. Обнаружив, что в школе вполне можно обойтись и без магического наследия, я проскочила за год пару последних классов и поступила в колледж шестнадцати лет.