Манускрипт
Шрифт:
— Не дай бог, опять заметет…
Шли дни. Кончалась ржавая вода в канистре, иссякали и наши последние силы, а экспедиции академии все не было.
Когда же в одно прекрасное утро над нами все-таки закружил ташкентский самолет, мы сами подали ему сигнал, запрещавший посадку. Саня даже рявкнул, стараясь перекричать шум мотора:
—
Позднее мы узнали, что летчик и не собирался приземляться. Он лишь выбирал место, куда половчее сбросить старика академика и грузовой парашют с провиантом.
Старик чуть не переломал все свои косточки, когда непогашенный купол поволок его по песку на отрытые нами стены.
Едва встав на ноги и выпутавшись из шелковых тенет, он закричал:
— Ну где он, ваш город? Показывайте!…
Мы привели его к месту наших раскопок. Он долго с молоточком и луной молча ползал на четвереньках возле желтых камней, рассматривал их с тщательностью часовщика. Потом поднялся и крепко пожал нам руки:
— Здорово! Благодарю, поздравляю вас, друзья мои!
Чтобы окончательно потрясти академика, мы раскопали заветный холмик и в торжественном безмолвии вручили старику манускрипт.
Старик даже зажмурился от волнения. Он снова опустился на корточки и, вооружившись лупой, опять стал похожим на часовых дел мастера.
Сознавая необычайную важность момента, почти священнодействуя, он осторожно запустил свой длинный ноготь куда-то в середину книги и, как окно в века, распахнул похрустывающие страницы.
Перед нашими глазами мелькнули какие-то иероглифы, схемы, рисунки…
Старик протер очки и… расхохотался.
Придя в себя, он уже без всяких предосторожностей отскоблил желтый песок с манускрипта и прочитал вслух так громко, что эхо прокатилось по желтым камням нашего города.
— «Развитие огородничества в Средней Азии. Издательство «Заря Востока». Ташкент. 1929 год…»
Так закончилась история
Мы с Саней даже скисли и опять приумолкли. Поглядев на нас, старик снова рассмеялся:
— Да что вы, мальчики! Вы же самые настоящие герои!
Вечером, чтобы совсем нас успокоить, старик рассказал нам тут же сочиненную им легенду о том, как некий пастух-узбек, перегоняя овец, спрятался от ветра, плюющегося песком, в выкопанную им самим яму и забыл в той же яме ненужную ему книжку, ибо не собирался разводить в пустыне свеклу и брюкву. Горячий ветер занес книжку песком, насыпал над ней высокий бархан.
Легенда говорила и о том, как солдаты, возвращая жизнь городам — молодым и старым, — откопали книжку, как берегли ее до прихода ученых, как из Ташкента прилетел старик с длинным ногтем на правой руке, гораздо более древний, чем найденный в песках манускрипт…
— Одним словом, не огорчайтесь, — закончил академик. — Будь моя воля, я бы о таких городах, как вот этот, в сводках Совинформбюро на весь белый свет сообщал: так, мол, и так, наши взяли новый город.
Он помолчал, потом добавил совсем серьезно:
— А манускрипт мы еще отыщем! Это я вам говорю.
Не знаю, нашел ли старик еще что-нибудь среди желтых камней: на следующее утро мы расстались.
В моем вещмешке нашелся уголок для несостоявшегося манускрипта. Мне захотелось сохранить его просто так, на память о том, как в дни одной из самых разрушительных войн у нас на глазах поднялся из песков город, однажды исчезнувший с лица Земли, но не пропавший бесследно, город, разбуженный шагами новых людей.
А то, что книжка, найденная при его раскопках, оказалась не слишком древней, можно считать делом вполне поправимым. Ведь только на моем столе пролежала она уже десятки лет…