Манускрипт
Шрифт:
За иллюминатором окончательно стемнело, зато с такой высоты весьма красиво смотрелся лунный диск в обрамлении мерцающих звёзд. Помечталось немного о том, как хорошо было бы выпросить пару дней, чтобы съездить в незнакомую Пензу и там повидаться с Варей. Понятно, что желание неосуществимо, никто меня к ней не отпустит, да и в Москву её тоже не привезут, учитывая обстановку полнейшей секретности, но в мечтах я мог сделать всё, что угодно, даже слиться со своей дамой сердца в горячем поцелуе.
— Где-то под нами правее Ужгород, — вывел меня из задумчивости голос
— Есть немного, — неопределённо ответил я.
— А я заждался, — неожиданно потянуло моего собеседника на откровения. — Я ж сам с Воронежской области, с посёлка Орловка, что на правом берегу Дона. Природа там изумительная. Если бы ещё не психоневрологический интернат… Последний раз у своих гостил ещё до войны. Немцы туда пока не добрались, верю, что и не доберутся. А после войны мы с женой обязательно наведаемся в Орловку. Мои родители Катю даже по фотографии не видели, мы же расписались с ней перед самой войной.
В этот момент ровный гул двигателей сменился подозрительным треском, а спустя несколько секунд левый двигатель заискрил и оказался объят сполохами пламени.
— Твою же мать! — выдохнул Медынцев и ринулся в кабину пилотов.
Я вскочил и рванул следом, замерев возле открытой двери кабины.
— Сивцов, что это за херня?!! У нас двигатель горит!
— Да я и сам вижу, не слепой, — на удивление спокойно ответил немолодой пилот. — Утечка масла образовалась, а перекрыть не получается.
— Откуда утечка?
— А я знаю? Сбить нас не могли — до линии фронта ещё лететь и лететь, ПВО тут по навигации быть не должно, да и вражеской авиации не наблюдается. Эти же двигатели не рассчитаны на столь долгий режим работы. Понавешали дополнительных баков… А я предупреждал, что моторы могут не выдержать, вот вам и пожалуйста!
— И что теперь делать? — спросил немного успокоившийся Василий Карпович.
— На одном двигателе можем дотянуть до наших, но это если удастся сбить пламя.
— А если нет?
— Придётся садиться. Не гореть же заживо, а так хоть шанс есть.
— Куда садиться, Петрович? К немцам?!
— А ты что предлагаешь, майор? Героически разбиться?
— Да ты что, Сивцов, я же тебя…
Медынцев потянулся рукой под пиджак, но на пилота это не произвело никакого впечатления.
— Ну давай, кончай нас с Серёгой прямо здесь. А потом сам садись за штурвал и тяни до фронтовой полосы.
— Петрович, ты пойми, никак нельзя, чтобы наш пассажир попал в руки к немцам. Да и я лучше застрелюсь, чем окажусь в плену.
— Мы же не собираемся садиться на аэродром. Или ты думал, я просто мечтаю в немецком плену оказаться?
— А куда же тогда?
— Куда-куда… На лес, поле, что попадётся. И молиться, чтобы при посадке самолёт не развалился и не вспыхнул. У нас же там ещё горючки два полных бака. А может ещё и в полёте рвануть.
— Я извиняюсь…
Все трое обернулись в мою сторону.
— Я извиняюсь, что
— Откуда?! — с ноткой пробивавшегося отчаяния выдохнул Сивцов. — Не предусмотрены, хоть я и говорил начальству, что не помешали бы. Понадеялись на надёжность американской конструкции, вот вам и пожалуйста, — снова повторил он свою присказку.
Пилот повернул голову влево, прижав нос к стеклу.
— Горит, собака, и высота резко падает. По-любому придётся садиться. Майор, займите с пассажиром места. И пристегнитесь ремнями, посадка будет жёсткой.
В том, что посадка и впрямь будет жёсткой, я убедился спустя несколько минут, когда «Douglas DC-3» с оглушительным треском ломился сквозь лес, оставляя за собой широкую просеку. Крыло с горящим двигателем отлетело сразу, словно только и ждало этого момента. Сквозь приоткрытые веки я видел, как Медынцев беззвучно разевает рот, по губам читая, что тот отчаянно матерится. Сам же я про себя молился всем богам, от Христа до Будды. Кто-то из них, видно, мои мольбы услышал, потому что когда самолёт наконец остановил своё страшное движение, мы с Медынцевым были не только живы, но и вполне неплохо себя чувствовали, если не считать побелевшего от пережитого ужаса лица куратора.
Сразу стало как-то неожиданно тихо, только спереди доносился сдавленный стон. Мы с Медынцевым синхронно освободились от брезентовых ремней и по наклоненному влево полу коридора, цепляясь руками за всё, что попало, двинулись к кабине пилотов, принявшей на себя первый и самый страшный удар.
Стонал Сивцов. Он был жив, но его правая нога, судя по её загадочному изгибу, была сломана ниже колена. А вот второй член экипажа, которого до этого я толком и не видел, был мёртв, насколько вообще можно быть мёртвым, когда, предварительно пробив лобовое стекло кабины, в твой глаз входит сухой сук и выходит из затылка.
— Нет больше Серёги, — выдал очевидное Сивцев в перерыве между стонами.
— Похороним, — деловито ответил Медынцев. — Петрович, давай сначала тобой займёмся, вернее, твоей ногой. Товарищ Сорокин, помоги вытащить командира, там, похоже, ногу ему малость зажало.
Вдвоём мы кое-как освободили больную конечность, вытащили Сивцова из помятой кабины и уложили в проходе. Майор разорвал штанину пилота, осматривая наливавшуюся синевой ногу.
— Закрытый, — констатировал он. — Нужно зафиксировать место перелома.
Шину мы сделали из двух отодранных от кресла подлокотников, надёжно примотав их нашедшимся в аптечке бинтом, а перед этим Медынцев наощупь соединил сломанную кость. К чести лётчика, тот умудрился даже не потерять от боли сознания, только, побледнев, застонал громче прежнего, а лоб его покрылся испариной.
Далее мы занялись похоронами второго пилота. Хоронить решили метрах в ста от самолёта, на небольшом, свободном от деревьев пригорке. В отсутствие лопаты выкопать могилу оказалось нелёгкой задачей, поэтому яма получилась всего на полметра. Сверху я воткнул самодельное распятие из двух веточек, посередине связанных шнурком.