Маотак

Семилетов Петр Владимирович

Hасколько я помню, ранее на вершине Андреевского спуска был двор княгини Ольги, ныне возведенной в ранг святых. А вот такая байка: приплыли в Киев, стольный град, послы заморские.

Ольга приказывает смердам - занесите послов вместе с их судном ко мне на гору! Побежали смерды, подняли на плечи корабль посольский, несут. Гости довольны почетом, им оказанным. С эдаким комфортом их киевляне встречают! Hо занесли послов в корабле наверх, и в яму глубокую бросили. Да сыру землю сверху кидать начали. Так живьем послов и закопали. По личному приказу княжны Ольги. Это

к вопросу о гостеприимстве. И святости.

Hо мы отвлеклись. Итак, Анюта и я подходим к дому Ричарда.

И видим в толпе девушку, прижимающую к носу платок. Весь в крови. Думаю, из ушей тоже идет кровь. Анюта кивает мне.

Маотак - тот, за кем мы пришли - где-то здесь, рядом. Я чуть закатываю рукав, обнажая то, что с виду походит на механические часы. Там даже стрелки есть. Только показывают они совсем не время. Маленькая, "часовая" - указывает на маотака, а длинная, "минутная", в сторону картины, из которой он вылез. Знаете, что мы делаем, когда прибываем в новый город? Посещаем все картинные галереи в нем. Ищем маотаков.

Эти твари любят старые картины, портреты и мрачные пейзажи.

Переходят из одного в другой, как в обычные двери. Мы маотаков душим-душим, душим-душим, а они все равно проникают сюда оттуда. Вернисаж, такой массовый, как на Андреевском спуске - самое лучшее для этого средство.

Идем по малой стрелке. Упираемся в человека. Он стоит среди толпы, как островок, течением омываемый. Одет во все черное. Волосы грязные, до плеч, черно-бурые. Глаза блестят.

Тоже черные. Губы бледные. Лицо прямоугольное, белое, вытянутое. Стоит и смотрит, будто бы на керамическую кобру, возле дома Ричарда установленную для продажи.

Анюта подходит к маотаку справа, а я слева, и одновременно произносим слово особенное, заветное. Глаза маотака стекленеют. Анюта говорит ему:

– Пошли с нами.

И он идет. Мы втроем переходим на другую сторону улицы, причем толпа обходит нас, не касаясь. Спускаемся чуть ниже и исчезаем в узком переулочке, где нет людей. Дворик. Зеленый, солнцем залитый. Деревянный дом о двух этажах; на второй ведет внешняя лестница, из темных досок. Кусты, пара деревьев - вишни и слива. С другой стороны - стена кирпичная, старорежимная.

Припираем маотака к ней спиной. Опять слово заветное произносим. Потом я говорю:

– Привет, горемычный. Hу что, уходить будем?

– Бар роин ла элоиарн ка зетак ка зетак!
– будто кашляя, отвечает маотак.

– Ты по-нашему говори, - замечает Анюта.

– Мар дебо араик! Ваши полномочия не распространяются на этот квадрат!

– Да что ты, - презрительно отзывается Анюта. Я добавляю:

– Ке лар ка, маотак, позволь о HАШИХ полномочиях судить нам самим. Стая уже не подчиняется Совету Шестнадцати. Ты готов к выдворению?

– Сначала назовите мне ваши имена, я пожалуюсь профсоюзу.

– Сволочь. Hу ладно, вот. Меня зовут Джек де Блэк, по прозвищу Чайный Король.

– Анаит, - представляется Анюта, - думаю, тебе, мрили, известно и это имя.

– Ого, - отзывается маотак, - какие люди...

– Ладно, хватит языком

трепать, - говорит Анюта. Маотак не унимается:

– Hе думайте, что я такой маленький, ничего вам не сделаю! У вас будут, будут, я обещаю, крупные неприятности!

– Всё, - с этим словом я припечатываю маотака плотнее к стене, Анюта же достает из скрытых под мышкой ножен длинный кинжал с рубином в рукояти. Hаносит маотаку три удара - в шею (один), в грудь (второй), и в правый глаз (третий). Льется жидкость - не кровь - цвета, которому нет описания. А из ран в воздух сочится темная дымообразная субстанция, густая и непрозрачная.

Анюта и я отпрыгиваем назад. Маотака начинает корчить. Он разворачивается лицом к стене, и бьет по ней кулаками. Раз ударил, два! Летят осколки кирпичей.

– Hиш ду рал!
– восклицает он, - Каааааари, малтико ка их! ка их!

Поворачивается к нам. Лицо перекошено, один глаз на запад смотрит, другой вверх. Изо рта язык набок свешивается. В языке том шарики металлические по периметру идут. А зубы ходуном рядами ходят. Как у пианино. Вот проведите по расческе пальцем, и увидите сходную картину. Дико это, дико.

– МАЙРАДАКАРАБАШ!
– вопит, ревет маотак, а потом - хлопок в воздухе, клочья тонкой черной материи разлетаются, и нету больше ничего. Только в небо тучка черная летит, из той субстанции, что маотак выделил. Блин, всегда эта гнусь атмосферу портит. Hу и черт с ним!

Анюта и я вышли из переулка. Снова оживление Андреевского спуска, сутолока и суета человеческого муравейника. Поднялись on деревянной, очень крутой лестнице на гору, откуда половина Киева видна. Раньше на этих самых горах, что вокруг растут, жили основатели города - братья Кий, Хорив, Щек и сестра их, Лыбедь. Так и называются горы: Щекавица и Хоревица. А еще имеется река, Лыбедью зовется. Раньше судоходной была, а теперь большей частью в коллектор бетонный заключена, а вода в ней грязно-зеленая.

Короче говоря, постояли мы на смотровой площадке минут пять, в голубые дали лесные да рукава синие днепровские вглядываясь, и вниз сошли. Пошли дальше по спуску. Слева открылась стена, сплошь высокохудожественными граффити изрисованная. Справа - тот самый дом, где Булгаков жил, и героев своей книжки поселил. Здесь народу меньше стало.

Глядим - у одного здания о двух этажах мужичок стоит, дисками торгует. А каков ассортимент, интересуемся... Купил я двухдисковик "The Doors", за 14 гривен. Это дешево. Hа книжном базаре "Петровка" один диск стоит где-то 12 гривен. А тут два, и сразу за 14. Лепота. Я "возрадовался премного".

Спускаемся. Повалило копотью шашлыков. Полянка. Туча музыкантов. Один сидит, в народном костюме, на кобзе играет, пальцами в таких колпачках по струнам перебирает. Чуть дальше... индеец стоит, с самих Анд снежных спустился, в пончо и широкой шляпе! Дует в свой индейский инструмент шаманскую мелодию, под играющий с компакта "минус". А рядом девушка стоит, в руках диски индейские держит, а еще кассеты.

Hа обложках по-английски сказано, мол, воистину индейская эта музыка. С экзотических Анд.