Мара
Шрифт:
«Это чтобы ты меня не забывала», — объяснил он, многозначительно улыбаясь.
«Не волнуйся, я при всем своем желании не смогу тебя забыть», — прошептала она, но страстный поцелуй заглушил ее слова, и они оба позабыли тогда обо всем на свете.
Все это было ужасно давно, но она, как ни странно, до сих пор ощущает его близость. Может, это потому, что она едет сегодня повидаться с их внучкой, которая так похожа на своего деда — та же улыбка, тот же неподражаемый… черт, как же это слово? — ну, что-то вроде обаяния. Шарм!
«Но и на меня Мишель тоже похожа. В ней чувствуется моя воля к жизни,
Да, они были страстны, что и говорить. Та безумная страсть, которую они испытывали друг к другу, с каждым днем становилась только сильнее… Даже теперь, через много-много лет, она ясно помнила ощущение сладостного восторга, охватывавшего ее, когда Джейм сжимал ее в своих объятиях и они занимались любовью…
Машина резко затормозила, и она очнулась, словно после глубокого сна. «Неужели мы уже приехали?» — подумалось ей. Нет, это была всего лишь очередная пробка — довольно частое явление на таком загруженном шоссе, как то, что соединяло Сарасоту с Орландо.
— Обычное дело для воскресенья, — сказал шофер извиняющимся тоном. — Не беспокойтесь, я доставлю вас вовремя.
— Нисколько в этом не сомневаюсь, — буркнула она, недовольная тем, что прервались ее размышления.
Но стоило закрыть глаза, как воспоминания вновь обступили ее. Сожалела ли она о чем-то в прошлом? О тех ошибках, которые совершила? О тех неприятностях, которые доставила другим людям? О да! Она о многом сожалела. Но только не о Джейме. Нет, она никогда не жалела о том, что именно ему отдала свое сердце. Счастье, которое она испытала рядом с ним, стоило даже того ощущения мучительного одиночества, которое нахлынуло на нее после его смерти. Ведь не встреться Джейм на ее пути, ей было бы гораздо тяжелее жить — даже теперь.
В остальном же она раскаивалась. Ведомая своими слепыми амбициями, она подчас использовала других людей в собственных интересах. Она была высокомерна, тщеславна, а порой просто бездумна. И потому ей частенько приходилось расплачиваться за свои ошибки. Расплачиваться страданиями.
Страдания, впрочем, всегда были частью ее жизни. Такой же неотъемлемой, какой у счастливых людей бывает любовь. Боже, но она же любила этого мужчину, и он любил ее! И ничто, ничто из того, что случилось впоследствии, не смогло этого изменить.
Как это говорил Джоко, ее старый друг? Кто не страдал, тот не будет счастлив? Но не слишком ли много страданий для одной жизни? Разве они не перевешивают меру счастья, удач и радостных мгновений, выпавших на ее долю?
Она устало опустила голову. И задремала…
1
Маре было семь лет, когда она впервые сбежала от своих витцев. Настоящая фамилия ее семьи была Калдареша, но коренастые смуглые английские цыгане сменили ее на Смит, когда эмигрировали в другую страну, — Маре тогда едва сравнялось два года. Она была невелика для своего возраста, зеленоглаза и светлокожа, но не только этим отличалась от других детей: очень уж бросался в глаза ярко-рыжий цвет ее волос.
Волосы
Через четыре месяца моряк бросил Персу и вновь ушел в море, а Перса возвратилась назад, уже беременная Марой. Ее вновь приняли в семью, но только потому, что она бесподобно гадала на картах. Впрочем, даже это не спасло бы ее, не будь ее отец баро— главой табора Калдареша. Иначе старейшины племени непременно провозгласили бы ее марамай, что по-цыгански значит «нечистая», и потому к ней нельзя было бы относиться как к равной.
ВитцыПерсы — то есть группа семей, носивших фамилию Калдареша, — всегда помнили о том, как она в молодости сбежала с гаджо. Ни один цыган не решился бы теперь на ней жениться: опасным считалось даже переспать с ней. Говорили, что каждый ребенок, которого она родит, будет глухонемым, а каждый мужчина, что проведет с ней ночь, навсегда потеряет свои мужские достоинства.
Когда Маре исполнилось четыре года, она уже прекрасно осознала, что в таборе она изгой, которого не замечают взрослые и над которым издеваются дети. Переносить это Маре было вдвойне тяжело — ведь она родилась ужасной гордячкой. Поэтому каждый раз она старалась дать отпор обидчикам, нисколько не стесняясь крови гаджо, что текла в ее жилах.
Перса, которой маленькая, светлокожая, рыжеволосая и зеленоглазая Мара постоянно напоминала о бывшем любовнике — виновнике всех ее бед, — никогда не пыталась защитить дочь. Однажды двоюродные братья и сестры довольно сильно поколотили девочку, и она прибежала к матери вся в слезах, с окровавленным лицом и разбитой губой, надеясь найти у нее поддержку и защиту, — и это оказалось ошибкой: мать еще сильнее наподдала ей. С тех пор маленькая Мара усвоила две вещи: во-первых, плакать — совершенно бесполезное занятие, во-вторых, в этой жизни надеяться можно только на себя и только самой решать свои проблемы.
Самое обидное заключалось в том, что стоило Персе хотя бы раз вступиться за дочку — и Мару наверняка перестали бы дразнить. Несмотря на подмоченную репутацию, Перса пользовалась кое-каким авторитетом, поскольку говорила на языке гаджо, превосходно гадала, а главное — умела как никто другой выманивать деньги и тем приносила немалый доход своей семье. Но мать за нее не заступилась ни разу, и с той поры Мара решила научиться драться как мальчишка! В семь лет Мара уже сумела отлупить своего двоюродного брата, который несколько раз обозвал ее нечистой. И хотя он был вдвое выше ее, ей удалось здорово расквасить ему нос, прежде чем две ее тетки успели их разнять. После этого Яддо, дедушка Мары, лупил внучку ремнем до тех пор, пока у него устала рука. Но не исполосованная спина причиняла Маре ужасные страдания — она была потрясена реакцией матери: та стояла рядом с Яддо и молча наблюдала за тем, как наказывают дочку.